Часть 1

      Мне семь. Отец женится вновь.       У мачехи тёмные, словно ночь, волосы, в которых будто застряли маленькие звёзды. Я еле отвожу от них взгляд, а она всё видит и улыбается алыми-алыми губами.       Она привозит с собой множество сундуков, деревянных, окованных железом. В одном из них лежит огромное зеркало. Иногда мне кажется, что она разговаривает со своим отражением: я не хочу подслушивать, но отец попросил позвать её на завтрак, и я замираю у двери.       Она говорит: «Конечно, я прекрасней всех на свете». Я вспоминаю её волосы, и её губы, и её бледное, но такое красивое лицо. Я склонна согласиться.       Когда мне исполняется восемь, улыбки мачехи становятся всё острее, всё опаснее. Зеркало больше не говорит ей, что она прекрасней всех на свете. Сломалось, наверное.       Я слышу, как оно рассказывает ей про яблоки, про сердца и про конкуренцию. Этого слова я не знаю. Мне снятся змеи, прячущиеся в чёрных блестящих волосах.       Мачеха выращивает яблоки на заднем дворе и запекает их в пироги. Меня рвёт всю ночь. На белых простынях — алая кровь, которая застывает и становится чёрной.       Я залезаю к ней в комнату и разбиваю зеркало. Падаю в груду осколков — так меня и находит отец. Мачеху ищут несколько недель, но, конечно, не находят: её отражение теперь свободно.       Мне девять. Отец женится вновь.       Волосы мачехи похожи на пламя, а глаза — на угли. Она смотрит на меня так, словно я что-то у неё украла. Я этого не делала, хотя у неё чудесные платья: окованные железом сундуки теперь заполнены одеждой.       Однажды мачеха выходит из комнаты в платье голубом, словно небо. Я вижу, как плывут по нему вышитые золотой нитью облака, и у меня чешутся ладони. Я прошу научить меня шить, и она хлопает глазами, словно сова, а потом смеётся. «Что дашь ты мне взамен?» — спрашивает она. Я выворачиваю карманы: у меня с собой жёлудь, красивая изумрудная пуговица и пёстрое куриное перо. Этого недостаточно, но вечером я сижу за станком, и золотая нить режет мне пальцы.       В другой раз мачеха надевает платье цвета луны, и от него меня бьёт озноб. Мачеха смеётся ещё громче. Серебряная нить вгрызается мне в кости.       Я не жду третьего раза. Платье цвета солнца лежит в последнем сундуке: оно мне велико, но я всё равно влезаю в длинные рукава и подбираю расшитый драгоценными камнями подол. Мачеха смотрит на меня так, словно я — солнце. Она не успевает вскрикнуть. Глаза её — угли, которые больше ни на кого не посмотрят. Напитавшиеся кровью нити я прячу до лучших времён, а потом берусь за веник.       Мне десять.       Новая мачеха превращает меня в лягушку. В змею. А затем — в кошку. Мне нравится быть кошкой, но я понимаю, что так нельзя, даже с учётом того, что нежиться на солнышке — славное занятие. Я не жду, когда меня превратят во что-то страшное. Мачеха становится паучихой, и я теряю её среди сундуков в подвале.       Мне двенадцать.       Эта мачеха выходит на улицу только ночью. Она считает звёзды и смотрит на луну, и я не помню, что мне снится. Я просыпаюсь уставшей. Худею и бледнею. Отец посылает за врачом, но я знаю, что они мне не помогут. Я тку из своих алых нитей плащ и вывожу мачеху в лес — она идёт на запах моей крови. В лесу водятся волки. Она не возвращается.       А мне вскоре становится лучше. С волками я дружна.       Мне тринадцать.       Про эту мачеху я хочу забыть.       Мне пятнадцать, и новая мачеха привозит с собой дочерей. Это меня радует, но я всё же стараюсь не расслабляться раньше времени. У девочек её большие глаза и ноги ещё больше, но они гуляют под солнцем и смеются над глупыми шутками. У старшей тёмные волосы и передние зубы, как у кролика. У младшей курносый нос и кудряшки. У обеих — сложный характер, но они мне нравятся.       А потом мы собираемся на бал, и мачеха достаёт стеклянные туфли — для каждой из нас. Ходить на них больно, и из глаз наших катятся слёзы, но ей всё равно. Мы должны обратить на себя внимание принца каким угодно способом.       В полночь дочери разбивают туфли, и в ступни впиваются осколки. Дети мачехи падают на ступеньках, оставляя за собой кровавый след. Я — самая лёгкая. Я пока невредима. Принц заставляет меня танцевать до тех пор, пока не лопаются и мои туфельки.       Бал длится три дня, но я не жду. Отламываю от яблонь ветви с листьями и белыми цветами и вплетаю в наши волосы. Достаю из сундуков платье цвета неба и платье цвета луны и дарю их наречённым сёстрам. Надеваю платье цвета солнца, обматываю наши ступни алой тканью: ходить нам больно, но мы должны добраться до дворца. Мы сияем в центре зала, и в волосах наших блестят звёзды, а глаза горят, словно угли. Когда пробьёт полночь, мы выскользнем из дворца и вернёмся домой. Волшебство моих мачех сомкнёт все веки, и дворец уснёт лет на сто, а, может, и больше. Но это уже не наша забота.       Нам семнадцать. Отец женится вновь.       Ступни наши зажили, но всё ещё блестят шрамами и всегда болят перед дождём.       Какой будет новая мачеха? Превратит ли нас в лебедей? Заберёт ли у нас цвет наших глаза? Отправит ли на край света в железных башмаках?       Мы с сёстрами внимательно провожаем её взглядами и надеемся, она чувствует, что на неё смотрят.       Надеемся, что она знает, сколько всего лежит в окованных железом сундуках.       Мы надеемся.