Мортис - отличный дядя

      Эмз смотрела на своё отражение с безысходностью, присущей человеку, погрязшему в долговой яме. Эмз думала о себе, о своём отражении как о чём-то невообразимо неправильном, как думает о близости человека с человеком любой «церковно» правильно воспитанный в храме ребёнок. Эмз никогда бы не позволила себе проявить подобные отчаяние, уныние при других существах, ощущая себя сейчас выкинутой из-за своего брака вещью.       Она смотрела на своё тело: на отвратительно худые, непропорциональные конечности, на острые черты лица, некрасиво выпирающие углы тела, натурально выделяющиеся кости и чёртов гной. Гной, периодически образовывающийся на определённых участках её тела как синяки. Гнойные воспаления словно аллергия, вечная и неискоренимая (по-медицински — хроническая), за возможность существовать вот так — уже умерев.       Тело временами гниёт, но нечто — то, что присуще всем тёмным, но всё ещё живым существам в этом мире — мешает ему умереть. Принцип его работы уже изучен, объясним, но сам факт его появления так и не найден, до сих пор неизвестен. Всё, что остаётся: мазаться целебными мазями, обматывать поражённые участки кожи бинтами, пить лекарственные препараты, периодически меняя повязки, и меньше проводить времени вне дома.       Эмз ненавидела себя за это. Ей осточертело постоянно прятаться в четырёх стенах из-за страха вновь столкнуться с осложнениями. Ей надоело питаться одними дурно пахнущими мятной и прочей больничной ерундой, как в лаборатории Байрона, таблетками. Она устала каждые несколько дней опять развязывать тонкие узлы, разбинтовывать марлю, выкидывать пожелтевшие лоскуты с мерзкой на них субстанцией и менять их на другие. Она не хочет больше бояться за то, что те могут развязаться в самый неподходящий момент, явив на свет то, какая она на самом деле.       Она приучила себя к красивой картинке и укоренилось во мнении, что должна ей соответствовать. Обворожительная девушка — пускай и зомби — с милым личиком и невероятно тонкой талией! А за слоем бинтов скрывался самый обычный из всех зомби с самыми что ни на есть настоящими проблемами. Об очаровательности и слова нет, милым такое не назовёшь, а стройность — уже сильную худобу — начинаешь игнорировать из-за иных минусов. — Только не говори мне, — его тёплые ладони аккуратно легли на миниатюрные женские плечи, ласково погладили, пока голос дяди за спиной звучал как никогда обеспокоенно, — что ты опять расстраиваешься из-за этого, милая.       Она, склонив голову, не спешит разворачиваться к нему, боясь поднять взгляд не то на свою отвратительную зеркальную копию, не то на зеркальную копию дядюшки. Ей стыдно из-за собственной слабости, ведь Мортис, всякий раз видя метания, беспокойство, подавленное состояние своей любимой племяшки, твердил, старался убедить в том, что суждения её ложны. — «Сама по себе ты очень красивая девочка. Проблемы есть у каждого и это не значит, что нужно себя стесняться», — говорил он ей всегда с лёгкой улыбкой на губах и это действительно звучало искренне.       Она подавляет всхлип, ощущая, как дядя переместил ладони ей на предплечья, не переставая всё также нежно поглаживать грязно-белые бинты. — Прости…       Эмз словно переживает свой второй подростковый максимализм. Она слишком прямолинейна, категорична, реагирует на многие обыденные вещи чересчур остро, потом виня себя за сказанное, сделанное. Эмз чувствует, что эмоции, какие бы сильные или слабые они ни были, всегда берут верх над здравым смыслом. Ей стыдно за это. В особенности это касается внешнего вида. Она слишком зациклена сама на себе, строга к себе.       Дядюшка мягко давит на плечи, вынуждая сделать поворот на сто восемьдесят градусов. Она стыдливо упирает взор в пол, чувствуя, как к горлу подступает ком, а глаза слезятся (и тушь точно размажется) из-за колкого осознания не то собственной ничтожности, не то «неидеальности», не то всего вместе. — Тебе не за что извиняться, моя хорошая, — и он обнимает её, по-родительски крепко прижимая к себе. Голос его становится тише, пробирая изнутри.       Те немногочисленные разы, когда он её так успокаивал, Эмз всегда волновалась, что запачкает противными выделениями, кровью, слезами, ещё непонятно чем чужую одежду. Она слабо улыбалась, буквально на несколько секунд соприкоснувшись с его телом, а затем сразу же отстранялась, спешно благодарила за поддержку. Он, пусть ничего и не говорил, но продолжал за неё волноваться.       Сейчас же дядюшка держал крепко, преодолевая неохотное сопротивление. Сейчас Эмз всхлипывала уже громче, чувствуя себя поражённой в самое сердце. Мантия дяди впитывала слёзы её обиды на несправедливость собственной природы и разочарования в себе. Мортис одной рукой стал гладить её по волосам. — Всё хорошо, моя девочка, — говорит он. — Краше тебя никого нет. Ты прекрасна в любом виде, Эмз.       И шепчет, и шепчет, и шепчет слова успокоения, что-то ещё рассказывая о том, что другие и рядом с ней не стоят. Говорит, что лучше неё на свете никого нет и если кто-то считает иначе, то это его проблема, что он не способен разглядеть в ней то прекрасное, что видят другие.       Дядюшка затрагивает тему мазей, уверяя, что Байрон с каждым разом делает те лучше, эффективнее, и со временем настолько частой необходимости в них не будет. Мортис гордо уверяет, что бинты — часть её замечательного образа и ничего в них зазорного нет.       Эмз с каждым словом сильнее сжимает его в объятиях. Дядя действительно умеет успокаивать.