Часть 1

Было больно, его трясло. Всё кружилось, вертелось, размывалось. Наркотики, чертовы наркотики. Сначала Тильда впихивала в него дозу за дозой, а потом он сам тянулся своими костлявыми руками за очередной «спасительной» таблеткой. Ещё одна и ещё одна — и так затянуло его в этот бесконечный омут. Его тяга к употреблению нарастала, собачий рефлекс на полученные, даже единожды, эйфорические воспоминания срабатывал каждый раз. Даже в таком состоянии он не раз убеждал себя, что всё под контролем. Он врал и врал, заключая хлипкую сделку со своей совестью: «Эта таблетка точно последняя». Но эти жалостливые, высокомерные взгляды окружающих — тупорылых одноклассников, учителей и взрослых, которые закрывают глаза на все проблемы — служили лишь укрытием для его душевной боли и жалкими попытками скрыть зависимость, синяки. Чувство разочарования с каждым «в последний раз» лишь углубляло его зависимость. Он ощущал себя в клетке, как она медленно захлопывается, пока окончательно не заперло его «я», а её прутья были сплетены из страха, стыда и безысходности. Всё обретало новый смысл, хотя, оглядываясь назад, это скорее было иллюзией смысла. Он искал очередную дозу эйфории — краткий миг освобождения от тьмы. Но с каждым разом это освобождение становилось всё более кратким и иллюзорным, а тот момент счастья — всё более недостижимым. Он медленно тонул в болоте. Сидя на холодном, гладком полу ванной, плотно прижавшись к стене, в надежде на хоть какой-нибудь отвлекающий эффект, а сердце, а сердце олотилось, в без успешных попытках вырваться наружу. Ванная комната, когда-то знакомое и безопасное место, где можно было спрятаться от матери, теперь ощущалась как ловушка. Словно в этой маленькой и болезненно белой комнате не было света, хотя он ослепял его освещая и подчеркивая худощавое тело, дрожащие руки, охваченные ужасом. Каждый мускул скрутился в конвульсиях, предавая ощущение, будто он пытается вырваться из собственной кожи. Воспоминания о похоронах матери кольнули его мозг тонкой иглой. Его мать, Тильда Миньярд — жестокая женщина, каждое воспоминание о ней превращалось в битые осколки стекла, которые ему неустанно приходилось убирать. Эти осколки, в них можно было мельком увидеть её силуэт, и то, как жадно она впивалась в его мягкий, наполненный вакуумом мозг, причиняя боль с каждым новым движением или попыткой вспомнить прошлое. Она была не только матерью, но и тенью, невидимой, но всегда рядом, за спиной, готовой в любой момент обрушиться своим ужасающим гневом. Он помнит, как она могла смотреть на него: в её глазах пряталась неожиданная нежность и привязанность к своему чаду, а иногда — пустота с неутолимой ненавистью, что оказывалась страшнее любого физического наказания. Но вместе с этим он ярко помнил её ласку. Каждый момент, проведённый с ней, смешивался во что-то с ядерным вкусом. Глубокая связь, которая когда-то казалась безусловной, теперь же стала орудием страха. Эти времена оставили глубокие шрамы, и теперь, вспоминая, её образ складывался в ужасный калейдоскоп страха. Боль резала и отрезвляла его, но лишь на краткий миг прежде, чем заставляла корчиться и хрипеть. Каждая улыбка, которую он когда-то искал у неё, теперь вызывала лишь ощущение горечи. В голове лишь крутилось: «Почему она была такой?» — хотелось закричать, но слова застревали в горле. Ещё один приступ боли заставил давиться воздухом. Он хотел стать врачом — тихая мечта, которую прятал под подушкой с нововыпавшим зубиком, желание, которое укрывал под одеялом — теперь казалось недостижимой, как звезда, что неумолимо падает, и никто её не мог остановить. Взгляд устремился в обшарпанную дверь с бороздами от его ногтей. Он хотел помогать людям, как его придурошный брат помогает ему сейчас. Каждый вдох требовал невероятной силы, силы, которой у него, казалось, не осталось. Эндрю Миняьрд его брат-близнец, словно маяк в бурном море, надеялся на него: сначала устранил их мать, а теперь помогает ему. Слишком много боли, слишком много противоречий. Сначала брат посылает его, а теперь? Теперь он убивает его ночной кошмар и протягивает руку помощи. Он уставился на дверь, за которой наверняка стоял Эндрю-фиг-его-пойми-Миньярд. Аарон был уверен, что у близнеца сейчас усталое лицо и выжженные глаза, полные тревоги, хоть этот идиот этого и не показывает. Эндрю запер его в ванной, пытаясь захватить последние крохи надежды на исцеление, будущее. С каждой минутой синдром отмены становился всё сильнее. Тревога и страх накрыли его темным коконом, который лишал его дыхания. Мысли путались всё сильнее, сознание отступало, но его отчайный взгляд всё ещё держался на двери, за которой Эндрю, пытающийся спасти его, словно ангел-хранитель, охранял его от ада, в котором он сам оказался. Но в глубине души он чувствовал, что не должен тянуть этого придурка за собой. Хоть они и делят один и те же ДНК, но судьбы должны быть разными. Боль наростала, казалось, она достигла своего пика давным-давно, заставляя его охрипнуть и сжаться до маленького комка напряжённых нервов. Он невольно хихикнул: хоть они однояйцевые близнецы, но ростом и телосложением отличались. В отличие от своего жилистого брата, он был хлипким, худощавым — одним словом, типичным наркошей-малолеткой. Но его мысли прервались очередным приступом боли. Он отчаянно пытался отвлечься от этого чертового синдрома отмены, а этот ублюдок и вовсе вызвал очередной пик адской боли. Мысли опять путались на фоне этого дерьма: звать, просить Эндрю — уже не было ни сил, ни желаний. Возможно, он не переживёт эту чертову «чистку» — не этом этапе, уж точно, в него ничто не лезет, а от вида консервов ему становится ещё хуже. Волна боли охватила его, как цунами, заставляя задыхаться. Мир вокруг размывался, и он не знал, кто он и где. Крик, который застревал у него в горле, стал немым, глаза наполнились слезами. В тот момент, когда его тело начало сдаваться, когда свет окончательно погас, он закрыл глаза. Погружение в абсолютную темноту ощущалось как освобождение. Бесконечный покой окутывал его, и, наконец, он смог забыть о боли, о страхе, о том, что когда-то был человеком. С каждым мигом, что он оставался в этом состоянии, он ощущал, как исчезает, как теряется в бездне, где ни боль, ни страдания, ни паника не могли его больше беспокоить.