Часть 1

      На дорогу до больницы ушло больше часа.       Бинхэ мог бы идти туда в разы быстрее, мог не наворачивать круги вокруг одних и тех же домов, мог срезать через дворы, но каждый приближавший к цели шаг гулко отдавался в ушах скрипом прогнивших половиц, а ноги тяжелели. Шаг — и дыхание сбилось, шаг — и сердце пропустило удар, шаг — и он свернул прочь с нужной дороги, уходя совсем в другом направлении.       На четвёртую встречу с лупоглазой рыбой-фонтаном Бинхэ нашёл в себе силы идти дальше. Он всё делал по четыре раза; четырежды проходил мимо выцветшего дорожного знака, четырежды стоял под текущей крышей забегаловки, четырежды кивал старушке на скамейке в парке, и каждый раз она провожала его подслеповатым недобрым взглядом. Четвёртый раз он приехал в этот город.       Постепенно, шаг за шагом, Бинхэ привыкал звать этот раз последним. За «четвёркой» не следует «пять». За «четвёркой» нет ничего.       За четвёртым перекрёстком от фонтана стояла больница. Резко вспомнился прямоугольник забора, как если бы Бинхэ однажды видел его сверху. Кроме воспоминаний, забора нигде больше и не осталось, его растащили по кирпичику, и только накренившиеся стальные ворота посреди терновых зарослей сиротливо напоминали о том, что эта территория раньше кому-то принадлежала. Бинхэ направился прямо к воротам, цепляя одеждой кусты. Забор остался в его воспоминаниях, и он был.       Воронье громко трещало глотками, крики затихали и повторялись заевшей пластинкой, не отличались по тональности из раза в раз. Он задрал голову. В сизом полуденном небе сновали чёрные птицы, сбитые в стаи весенним холодным ветром. В своём полёте они выписывали широкую дугу, но всё равно возвращались к больнице, метя остроклювыми головами в провалы крыши, но никогда не садились.       Больница Бинхэ была небольшой, всего три здания в ряд. Общежитие персонала с выбитыми окнами и заколоченными дверьми; дом главврача время как будто бы обошло, но в окнах маленькой башни больше не горел тёплый свет; левее всех стояла сама больница, её кирпично-красное нутро вырывалось из-под штукатурки рваными ранами. Когда-то для Бинхэ существовали только эти три здания и звуки внешнего мира за забором. Он не помнил, как давно это было; пробовал считать, но счёт сбивался после четвёртого года.       Над парадным входом козырьком завис балкон, его двери теперь были навсегда открыты. Этот балкон Бинхэ помнил только с улицы: им нельзя было приближаться к нему. На бесконечных прогулках он смотрел на голубые двери, в ожидании, что те откроются. Этого никогда не происходило, будто балкон существовал лишь в декоративных целях; даже персонал предпочитал курить в окна уборной, а не выходить на него.       Бинхэ завернул за угол, не задерживаясь у грязных окон. Он шёл ко второму входу, с торца. Там была больничная кухня, куда ночами он сбегал из своей палаты к усталой няньке с тяжёлым кашлем и мягкими руками. Имени её Бинхэ вспомнить не мог, как и голоса, а лица и вовсе не знал: он утыкался ей в застиранный передник и не отстранялся, пока она не отводила его обратно в полумрак палаты. Там её лица было не увидать, даже когда та нагибалась, чтобы поцеловать его в лоб сухими губами.       Дверь слабо держалась на петлях, покачивалась в полуоткрытом состоянии. Бинхэ вошёл и затворил её за собой; у охранника был ещё и ключ, но самого охранника не стало ещё до того, как Бинхэ покинул больницу.       Коридор тускло освещался настенными лампами, по одному у каждой палаты; лампа третьей от кухни палаты всегда перегорала первой, её свет был особенно блеклым. Бинхэ жил в четвёртой. Он прошёл мимо кухни, прислушиваясь к мерному плеску подтекающего крана из-за прикрытой двери. Туда нельзя было заходить не в ночное время: выговор.       В своей четвёртой-от-кухни-палате маленький Бинхэ спал на самой дальней от окна кровати, и за все годы в больнице ни разу к нему не приблизился, страшась беспокойного мальчика, занимавшего кровать под косым подоконником.       Стекло в раме было мутным, а форточка не открывалась, и Бинхэ отвернулся от окна. На его прикроватной тумбочке с покосившимися ножками было нацарапано «Ло Бинхэ»; он сам это сделал, умыкнув с обеда вилку. Надпись нельзя было увидеть, не отодвинув тумбочку от стены. Бинхэ иногда пропускал обед, чтобы посмотреть на неё, оставшись в одиночестве.       Царапины были кривыми и неглубокими, Бинхэ провёл по ним пальцами и как наяву ощутил в руке тонкие грани вилки. Она спрятана между стенкой кровати и матрасом, и была его третьим секретом в больнице, после няньки и надписи.       Обед был самым долгим приёмом пищи за весь день. Их отводили в просторную столовую за стенку от кухни и на это время больница как будто вымирала. Есть надлежало в тишине.       Бинхэ оправил истончившееся постельное на своей кровати, нельзя было оставлять его в беспорядке. Он вышел и плотно закрыл за собой дверь.       Коридор вёл в холл, из холла — в крыло девочек, в классы, в маленькую библиотеку и к лестнице на второй этаж. Ступеней в ней было четыре раза по четыре, Бинхэ всегда считал, когда приходилось подниматься по ней. На второй четвёрке доска скрипела и продавливалась, на третьей — была кривой, но всё скрывал пыльный ковёр, поеденный грызунами. Он задирался у самого начала лестницы, и Бинхэ споткнулся об него, как спотыкался всегда, и схватился за перила с облупившейся краской. Перила были красивыми, извивались в форме листьев, но никогда не перекрашивались, как будто бы все ждали, когда же покрытие наконец спадёт, оставив после себя сырой металл.       Холл второго этажа был самым светлым местом в больнице. Отсюда коридоры вели в процедурные, и Бинхэ, поднимаясь сюда, жадно оглядывался каждый раз, цепляя взглядом и горшки с цветами, сбитые в одну кучку в углу у широкого окна. Время лечения — не время для прогулок, и комнатная зелень помогала Бинхэ легче перенести нелюбимую часть расписания.       По коридорам второго этажа сновали медсёстры, готовящие процедурные к использованию, подмышками у них всегда были пышные медкарты, грозящие вывалить всё содержимое на пол при неудачном движении рукой. Лиц медсестер никогда не было видно, их заслоняли волнение и спешка.       Третьего этажа не было, дальше — только крыша, откуда слышались крики ворон, понастроивших гнёзда на головах жителей больницы, но их карканье заглушала музыка.       Пианино грудой тёмного дерева возвышалось на фоне выцветших стен. Изношенное годами, оно лишилось лоска, присущего всякой дорогой вещи, выставленной напоказ. Бинхэ потянулся к облезлому краю инструмента, но ладонь настиг удар. Мелодия, прервавшаяся на мгновение, снова продолжилась. Пианино трогать нельзя, поэтому он сел в кресло, из которого открывался лучший вид на человека на банкетке. Бинхэ не мог назвать его пианистом: однажды в больницу приезжал один, его представили, как, наверное, должно представлять всех пианистов, и вместо тихого часа у них был маленький концерт. Но человека за пианино им никогда не представляли, сам Бинхэ узнал его имя случайно, подслушав его разговор с главврачом.       Бинхэ видел Шэнь Цинцю только здесь, либо же не видел вообще. Никогда тот не появлялся на мероприятиях, не мелькал на улице или в коридорах, словно его не существовало за пределами холла второго этажа. Вместе с этим, Бинхэ никогда не видел пианино без него, кроме того раза с приглашённым пианистом. Тогда Шэнь Цинцю замер за плечом главврача недвижимым столбом, без выражения смотря на артиста и, казалось, даже не слушая его игру. После концерта он обсуждал с главврачом погоду, но ни разу не вышел на улицу.       В тусклом свете он казался утопленным в серость стен, таким же пыльным, как истрёпанное пианино. Его одежды всегда были чисты и опрятны, не походили ни на больничные халаты персонала, ни на строгие костюмы главврача. У Шэнь Цинцю были широкие рукава, как крылья у ворон. Бинхэ сглотнул.       Шэнь Цинцю продолжал играть. Его мелодия не имела завершения и повторяла себя раз за разом. Она была и скипом старых клавиш, и криком ворон, и топотом детских ног по истёртым половицам. Бинхэ обернулся на лестницу, но в тихий час здесь никого не могло быть. Под знакомую успокаивающую мелодию хотелось уснуть, но он заставил себя встать.       Его всегда интересовал мир за закрытой балконной дверью. Как бы выглядел сад, если бы Бинхэ взглянул на него сверху? Стало бы небо ближе, а вороны — громче? Бинхэ остановился перед голубыми дверями.       Балкон был закрыт.       Он часто замирал перед ним, рассматривая местами облупившуюся краску. За ней проступало блеклое подгнивающее дерево. Если снаружи небо серое, будет ли оно голубым на балконе?       Бинхэ не знал, сколько лет прошло с закрытия больницы, не знал, сколько лет прошло с момента, как он покинул её стены. Когда он пытался считать, он всегда сбивался после четырёх.       Балкон мог бы стать его пятым секретом.       Рука не опустилась на плечо предостережением, но он почувствовал чужое присутствие за спиной. Медсёстры часто отгоняли его от двери, подталкивая в сторону процедурных. У медсестёр никогда не было длинных рукавов, отбрасывающих крылатую тень. Мелодия не прекращалась, но Шэнь Цинцю стоял рядом с ним, его безучастный взгляд вперился в лицо Бинхэ. Вороны закаркали прямо за дверью.       Почему они никогда улетают? Что держало их здесь? Бинхэ никогда не получал ответы на свои вопросы от других, но и не искал их сам. Вопросы можно было задавать хоть до бесконечности, но ответов всегда было четыре, и они были его самой главной тайной.       Лица первого секрета он не знал.       Вторым секретом был он сам.       Третий секрет был спрятан надёжнее других.       Четвёртый секрет оставался на виду, но был недоступен.       Бинхэ моргнул и встретился взглядом с Шэнь Цинцю. Тот наклонил голову, разглядывая за глазами Бинхэ навострившуюся ворону. — Пятый? — спросил Бинхэ и поразился каркающему звуку своего голоса. Он впервые заговорил с Шэнь Цинцю, но тот ничего не ответил, продолжая смотреть, и тогда Бинхэ взял его за руку. «Пять» не могло быть, после «четырёх» идёт «один». После четырёх счёт начинается заново.       Он открыл балкон.       Вороны кружили под больничным небом.