Часть 1

На утро двадцать первого дня рождения Санеми Генья спрашивает, какие у него планы на день. — Собираюсь остаться дома, — Санеми отвечает без сомнения и тут же проглатывает половину чашки мисо-супа после. Генья хмурится. — Нии-чан, всё нормально. Я больше не ребёнок, я могу остаться дома один на пару часов. Ты не должен отказываться от празднования со своими друзьями из-за меня. — Я не отказываюсь от чего-то, — его брат говорит, хватая тарелку жаренной рыбы, чтобы вытащить кости, несмотря на возражения Геньи, что он мог бы сделать это сам. — Мы будем праздновать вместе, потому что ты мой брат, а мой младший брат всего будет моим главным приоритетом. Часть Геньи согревается, но часть него задается вопросом, связано ли непреклонное желание Санеми тихого празднования с испуганным пробуждением прошлой ночью, задыхаясь и хрипя. Генья задается вопросом, связано ли это с резким, хриплым способом, как Санеми позвал Генью по имени после пробуждения, что сердце Геньи сжалось в сочувствующей агонии. Он задаётся вопросом, связано ли это с тем, как Санеми потянулся, чтобы взять руку Геньи собственной дрожащей рукой, его дыхание тяжелое, как будто он сжал зубы, чтобы заставить себя не кричать. Или рыдать. Или то, и другое. (Генья задается вопросом, связано ли это с тем, как, даже если они живут в двухкомнатной квартире и явно есть комната, отведенная Генье, где все его учебники и тетради, сувениры с поездок с друзьями и школьные фото, Санеми и он всё ещё делят комнату, где спят, потому что хотя Санеми никогда не признает этого, Генья знает: его нии-чан всегда спит лучше, когда может слышать, что в комнате с ним кто-то есть.) Но Генья, притворявшийся спящим всё время, продолжает изображать неведение ради Санеми. — Тогда я принесу торт после школы, — предлагает он. — Какой ты хочешь, нии-чан? *** Танджиро смеётся, когда Генья рассказывает ему за обедом, что Санеми не хочет торт на свой день рождения и, как он пригрозил не разговаривать с Геньей, если Генья подумает о подарке. — Тогда, как насчет охаги? — Танджиро предлагает с искренней, солнечной улыбкой. — Я приготовлю их после школы, и ты можешь сказать Санеми-сану, что это праздничный подарок от пекарни Камадо, и доставить их от нашего имени. Танджиро подмигивает, а Генья улыбается, гадая, где бы он был без такого друга, как Камадо Танджиро. *** Санеми хмурится, когда Генья показывает ему пакет пекарни Камадо с охаги внутри, но не кричит. Он только немного ворчит и говорит Генье пойти помыться, пока он готовит ужин. — Нии-чан, нет! — Генья мягко выталкивает Санеми из кухни, направляя его к гостиной. — Это твой день рождения — ты иди отдохни. Я приготовлю ужин. — Ты только вернулся со школы, — Санеми возражает, упираясь ногами в границу между кухней и гостиной. — Ты скорее всего чертовски устал. У меня выходной, так что я не делал ничего, кроме отдыха. Я позабочусь об ужине. Генья качает головой. Только сегодня он не позволит себе сдвинуться с места. (Спасибо, Боже, — Санеми прошептал, когда его руки перестали дрожать, его дыхание больше не выходило так, как будто он пытался сдержать панический страх в лёгких. Даже тогда, он всё ещё не отпускал руку Геньи. — Спасибо, что не забрал Генью в этот раз. На пороге сна Генья задался вопросом, почему казалось, будто его тело разрывалось на части, почему он чувствовал подавляющее желание схватиться за руку Санеми в ответ и сказать, что ему жаль, и что он никуда не уйдет в этот раз.) — Нии-чан, я хочу, — он говорит, мягко и тихо, потому что в такие моменты Санеми слышит его яснее. (Мне страшно, нии-чан, — Генья рыдал перед могилами их младших братьев и сестер, и матери. Ему было восемь. Он был маленьким, лицо полно свежих шрамов, что он будет носить с собой всю оставшуюся жизнь. — Мы сейчас одни. Санеми обнял его, крепко и сильно, с большей силой, чем тринадцатилетний мальчик должен был владеть, но Санеми овладел этой силой, потому что ради безопасности Геньи, он разрежет напополам солнце и луну, и поймает звезду голыми руками, если это заставит Генью улыбнуться. — У тебя есть я, — Санеми прошептал Генье в ухо, и если Генья ощутил влагу слёз Санеми на виске и щеках, он не говорит о них и позволяет их слезами смешаться вместе. — Мы всё ещё есть друг у друга, Генья.) — Ты всегда заботишься обо мне, так что разреши мне хотя бы приготовить праздничный ужин. — Генья улыбается, поднимая пакет пекарни Камадо выше. — А потом мы можем поесть охаги на десерт. Санеми хмыкает, излишне раздражённый, но есть что-то ещё в том, как его взгляд смягчается, а когда он улыбается что-то смягчает линии шрамов на его лице, так что он выглядит младше своих лет, что заставляет Генью подумать, что Санеми немного грустит в том смысле, как кто-то грустит от боли, что затянулась, но никогда полностью не исцелялась, так что раны внутри всегда свежие. — Хорошо, я понял. Ужин твой, Генья. И Генья улыбается, как никогда самый счастливый за весь день. (Распадаясь в ничто, Генья закрывает глаза и улыбается, как никогда самый счастливый с тех пор, как его мама стала демоном. В конце концов, он смог защитить единственного важного человека. — Живи, Неми, — пыль шепчет в уши Санеми, но горе заглушает всё, кроме собственных криков Санеми. Однажды он услышит это. Однажды.)