Интермедия. Карамон

      О, боги, как же сильно его тошнило. Рейстлин едва дождался окончания ужина, чтобы тихонько выскочить из-за стола и добежать до уборной. Вроде бы, сегодня не было ничего, что могло плохо повлиять на его желудок, но... Но что-то явно пошло не так. Может быть, что-то они с Карамоном недоготовили, может быть, какие-то из продуктов были недостаточно свежими - денег отчаянно не хватало, особенно сейчас, когда оба мальчика Маджере ударились в рост, пусть Рейстлин и отставал, отчего одежду постоянно приходилось подшивать или чинить. А может, просто звёзды на небе сошлись не так, но итог был один. Умывшись, Рейст откинул от лица мокрые волосы - он не был уверен, что не запачкал их, но теперь решение ополоснуть голову холодной водой начинало выглядеть плохо.       Если он ещё и заболеет простудой, это будет полный набор. Да, конечно, идея не идти с Карамоном и отцом на пашню, где проводилась осенняя уборка, была хорошей. И Рейстлину бы даже хотелось остаться дома и послушать истории матери. Но не в разбитом состоянии, которое теперь ему грозило. Он практически чувствовал, как по замёрзшим ушам начинает разливаться неестественное тепло, да и в одном осталась вода, вдруг отит...       Как мог, Рейстлин вытер голову полотенцем, но больше только спутал волосы. Он был даже рад, что в доме только одно зеркало, и то в прихожей, так что он сейчас не мог видеть своего замученного лица. То ли дело Карамон, который будто жил за обоих братьев сразу, и только по нелепому стечению обстоятельств, которое даже везением нельзя было назвать, Рейстлин ещё не превратился полностью в тень брата, которая бы растаяла от малейшего солнечного луча. Пожалуй, мальчика от этого удерживали только его самолюбие и уверенность в том, что разума ему точно досталось не менее, чем за двоих.       Вот только загибался этот невероятный разум в теле настолько хлипком, что даже мысли порой давались с трудом. Рейстлин ненавидел свою болезненность не только от того, как мучительно было переживать малейший насморк, но и потому что любое ухудшение состояния минимум на несколько дней разлучало его с книгами и собственными записями, пусть сейчас и весьма скромными. До тех пор, пока не становилось совсем невыносимо, или его сознание не поглощало небытие, он не подпускал к себе Карамона и, как мог, гнал настойчивого брата, лишь бы не сгорать ещё и от зависти, видя его, так и пышущего жизнью... В глубине души Рейстлину очень хотелось быть в этом хоть немного похожим на брата.       Мальчишка бесшумно выскользнул из ванной и прокрался в комнату, которую делил с Карамоном. Сейчас у него не было никакого желания сидеть с матерью, которой ненадолго удалось укрыться во сне от накатывающего безумия. Если Рейстлина выталкивали из общества, то он не старался влиться в него, а отчаянно искал одиночества, чтобы растравить обиду и вскормить ею ущемлённую гордость. Вот и сейчас, оказавшись в комнате, он постарался взяться за книги, но через десять минут сдался и захлопнул книгу. Обманывать ещё и себя он не мог, ему нужно было не это. Слова перед глазами расплывались, а в голове была лишь тупая боль, которую он постарался утопить в подушке, рухнув на жёсткую кровать.       Ему определенно становилось хуже по самой дурацкой причине. Наверное, следовало бы рассказать об этом хотя бы отцу, пока тот не ушёл, но знал отец - знали и все остальные. Нет, пока температура не была высокой, Рейстлин выбирал потерпеть. Он мог сам приготовить себе что-нибудь лечебное, всё равно обычно это приходилось делать ему с Карамоном в силу состояния матери. Может быть, немного чая и отдыха поставят его на ноги. Он, конечно, мало в это верил - простуда обычно длилась минимум пару дней, портя все планы.       Уткнувшись лицом в подушку, Рейстлин практически лег на нее и тяжело вздохнул. Он бы хотел просто быть в порядке. Просто быть здоровым. Просто выглядеть лучше - пусть рост у них с братом был практически одинаковый, назвать их близнецами мог только слепой. Он мог только мечтать о фигуре брата, или хотя бы просто здоровье. Рейстлин не был уверен в том, как он точно хочет выглядеть, но мозг определенно ненавидел это тощее мелкое тело.       Он сердито засопел и крепче стиснул уголок подушки пальцами. Если бы магия уже поддавалась ему, то перья внутри бы наверняка вспыхнули. Но этого не произошло, и вскоре пришлось отпустить ткань, чтобы потом не болели ещё и пальцы, которые уже неприятно ныли от холода и напряжения. У Карамона наверняка такой проблемы не было, его от холода надёжно защищало собственное тело, в котором мяса на костях было значительно больше, чем у Рейстлина. Из раза в раз наблюдать, как полураздетый Карамон в начале осени преспокойно ходит по улице, пока Рейстлину уже приходится кутаться в тёплое, было до слёз обидно, но сделать с этим ничего Рейст не мог.       Когда он овладеет магией в достаточной степени, можно будет поискать средство, которое помогло бы его организму не отторгать так необходимое питание и вмещать в себя больше, чтобы можно было ощутить, как тело постепенно наполняется силой. А если такого нет, то Рейстлин надеялся сам найти рецепт и создать его, чтобы упоение успехом было ещё слаще. Не он ли самый прилежный ученик из всех, что знал класс мастера Теобальда? Не он ли достоин первым из всех этих мальчишек - абсолютное большинство из которых он вообще считал недостойными соприкасаться с искусством магии - совершить магическое открытие, пусть оно и будет полезно ему одному? Это ведь можно было бы использовать потом и при лечении людей, когда во время и после долгой тяжёлой болезни они практически отучаются питаться, и потом восстановление затягивается на долгие недели, пока организм сможет вернуть себе прежние силы.       Рейстлин не хотел искать средство, которое бы сразу увеличило силы. Это было ненадёжно и без большой платы бы не действовало долго, в отличие от небольшого стимулятора, который бы подкорректировал в организме совсем немного, просто чтобы тот не сопротивлялся вливанию в него сил. К тому же, мальчишке хотелось ощутить, как он наконец становится здоровее, а не только результат. Он хотел смаковать каждый раз, когда сможет есть вдоволь и не бояться, что его после этого вывернет. Он ведь завидовал Карамону не только за то, что тот был так здоров, что его порой принимали за более старшего мальчишку, но и за то, что он мог сам, без ухищрений, это только развивать. В Рейстлине горела и добела калилась зависть каждый раз, когда он с безразличным лицом отдавал брату свою едва початую порцию, а после старался сразу уйти, чтобы не видеть и не слышать, как Карамон ест и после ещё спрашивает о добавке.       Если бы не эта мерзкая болезненность, он мог бы выглядеть так же. Или даже ещё больше.       Что-то в этой мысли резко обожгло, заставило лицо покраснеть, непонятно, почему. Рейстлин уткнулся в подушку, и в голове его всплыл образ одного из проезжих магов - тот был совершенно не похож на красивого, высоко статного мужчину, коим являлся Антидемос, и на которого следовало бы равняться Рейстлину с его тонким сложением, да и на мастера Теобальда тоже тот маг не походил. Явно привыкший к хорошей жизни и хорошим заказам, он неплохо заработал тогда на жителях Утехи, решив море их мелких проблем одним махом. И выглядел он не как воин или учёный - тяжелое дородное тело говорило о хорошем аппетите проезжего. И, почему-то, он тогда очень запал в душу Рейстлину, когда мальчишка несколько раз увидел проезжего, вовсе не специально, как шутил отец, знающий, что сын потянется за всем магическим. Но тогда Рейстлин не знал, почему так чувствует себя.       А сейчас его осенило.       Возникшая в голове догадка в первый момент настолько его удивила, что Рейстлин приподнялся и замер, прислушиваясь к собственным мыслям, чтобы шорох подушки не мешал ему. Но нет, он не ошибся в том, что вдруг ощутил. Тот маг не случайно так и не выходил из головы мальчика, и не просто так разум не желал расставаться с образом пыхтящего от натуги мужчины, который до того заполнил свой живот картошкой Отика, что подняться со стула смог только через добрых полчаса, когда одна из настоек начала действовать на организм, помогая справиться со съеденным. Рейстлин ощутил, что хотел бы почувствовать подобное. Прожорство Карамона, над которым он любил пошутить, для него вдруг оказалось первой ступенью на лестнице из желаний, поднимаясь по которой, он должен был возвыситься и над тем проезжим магом.       Первой реакцией Рейстлина было инстинктивно отмахнуться от этих мыслей, но он не успел обругать себя, быстрее этого поняв, что желание от такого никуда не делось бы, а лишь стало болезненной занозой в сердце, которую он сам растеребил бы до ещё большей боли. Но что ему следовало делать с этой мыслью дальше? Вот это был хороший вопрос. Рейстлин точно понимал, что не сможет такого достичь, по крайней мере, в ближайшие годы. Не для такого образа жизни был его организм, что вызывало ещё более сильную зависть, которой теперь вышло дать имя.       По крайней мере, он мог мечтать - собственные мысли ещё были ему доступны. Прижавшись к подушке, он осторожно сдвинул ее и положил под живот. Если закрыть глаза, то можно было притвориться, просто на несколько минут притвориться, что он мог бы стать таким же толстым. Даже больше. О, как бы ему хотелось избавиться от тонких ручек-палочек, похожих на ветки без листьев. Сделать острое, немного крысиное от этого лицо полнее, круглее, скрыть его излишнюю длину и болезненно торчащие скулы.       Но самое острое желание было направлено на живот. Рейстлин свёл руки на подушке и с силой прижал её к себе, чтобы ощутить через неё нажатие на собственный впалый живот, и едва не заскулил, на секунду представив, что его тело заканчивается там же, где и прижатая к нему подушка, и боль от давления разливается по всему этому объёму. О, как ему этого хотелось. Чтобы руки едва можно было свести на мягком от жира животе, который кажется невероятно тяжёлым от еды в нём. Чтобы обидные слёзы, текущие по щекам, были от того, что в него попросту не влезает ещё больше прямо сейчас, и ему придётся подождать. Или даже он готов не ждать, а есть так, через распирающую боль, но просто не может дотянуться до стола из-за массивного брюха.       Как маленький змеёныш, он зашипел на свои собственные мысли, на их неправильность и то, как от этого стало и слаще, и обиднее одновременно. Он чуть ослабил хватку и осторожно, проверяя свои ощущения, погладил подушку, напрягая всё воображение, чтобы держать в голове образ того, что это его живот. Что это он так мнётся под пальцами, когда те внимательно и чутко прослеживают его круглые бока, что это он такой приятно мягкий и объёмный. Мешало только то, что грубая ткань была совсем не похожа на нежную тонкую кожу.       Рейстлин неуверенно коснулся края просторной рубахи, доставшейся от Карамона, а потому хорошенько растянутой вширь. Обычно Рейстлин обвязывал её вокруг себя и тщательно фиксировал закатанные рукава, чтобы полы ткани не мешали ему, но сейчас он судорожно сдёрнул холщёвый пояс и задрал рубаху, чтобы спешно затолкать под неё подушку, будто её в любой момент могли отобрать. Также торопливо он одёрнул край одежды, чуть не порвав её, заправил в штаны и сел, по-прежнему жмурясь и придерживая получившийся живот, будто он был тяжёлым настолько, что мог соскользнуть с колен и утянуть мальчика за собой на пол.       От одного только вида, который открылся ему после этого, внутри что-то сладко подвело, отчего стало страшно - никогда ещё Рейстлин не замечал за собой подобных ощущений. Но фантазии были приятными до дрожи, до того, что внутри словно скрутился горячий узел, упираясь в полупустой желудок и заставляя ерзать от незнания, куда себя деть. Чтобы хоть как-то успокоить этот трепет, Рейстлин скользнул руками по рубашке, осторожно надавив.       Наверняка было очень приятно, когда после достаточно обильной еды живот ещё и разминали. И не его руками - подсказало сознание. Своими тоже было бы приятно, но ведь он не дотянулся бы даже до середины. Если сейчас Рейстлин мог просто смять подушку, то ставший бы тугим от еды живот так сжать было бы опасно. И ему наверняка пригодилась бы помощь. Чтобы помочь размять тугое брюхо, или подняться, когда он заполнил бы себя до невозможности встать из-за стола, как тот маг. Или чтобы помочь одеться - ладонями мальчик скользнул под "живот" и спустил туда пояс от рубахи, подвязав его, словно давящий ремень.       А может быть, его бы даже кормили с рук. Сглотнув, Рейстлин прижал руку ко рту, чтобы не издать ни звука от этой мысли, хотя ему хотелось то ли плакать, то ли смеяться от того, насколько эти мысли были дикие... И прекрасные.       Его бы могли буквально закормить до тех пор, пока на нём не лопнула бы одежда. Он бы даже не сопротивлялся. Даже, если бы его кормили насильно - сейчас он не отказался бы от такого, лишь бы достигнуть хоть малой доли того объема, что был в его мечтах.       Рейстлин осторожно поднялся с кровати, держась одной рукой за изголовье, а сам не отрывая взгляда от живота. Он смаковал, как от перемены положения подушку потянуло вниз, так что он даже подставил руку, чтобы поймать ту, если выпадет, но обвязанная ремнём рубаха не дала этому случиться. Зато импровизированное брюшко из-за того, что рубаха была широкой и подушка в ней по-новому смялась, будто выкатилось вперёд, став почти овальным, и Рейстлин не сдержал тихого радостного поскуливания. Это было так красиво, даже несмотря на свою гротескность, на то, что такой живот на тонком теле без капли подкожного жира делал его больше похожим на беременного. И так... Правильно.       Рейстлину захотелось пройтись по комнате, чтобы посмотреть как будет колыхаться живот, но он вовремя вспомнил, как тяжело переваливался заезжий маг. Но, не растерявшись, он схватил палку, из которой отец пообещал вырезать для Карамона деревянный меч, и осторожно опёрся на неё, как на посох. Толстая и прочная, она не грозила сломаться, так что Рейстлин сполна мог отыграть невыносимую тяжесть, которая будто впечатывала ноги в пол на несколько дюймов. Он сделал несколько шагов, не забывая тяжело вздыхать, прикрывать глаза и гладить живот, пока не оставил руку под животом, придерживая его снизу, ведь каждое колыхание должно было причинять сильнейшую боль.       Украдкой Рейстлин взглянул на свою тень и впервые в жизни залюбовался собой. Наблюдая за тёмным силуэтом, стоящим в профиль, он ещё раз провёл ладонью по кругу, а затем, неожиданно даже для себя, вдруг шлёпнул по животу, так что тот заколыхался, а вместе с этим тень самого мальчика, выйдя на момент из образа, подскочила от острого горячего укола как раз где-то за подушкой.       Невольно он чуть не издал позорный писк от ощущений. Приятная судорога внутри словно скрутилась и резко распрямилась, кольнув желудок и кишечник странным теплом. Которое толчками разлилось в животе, заставив Рейстлина приложить к подушке обе руки и тихо выдохнуть. Это ощущение было неимоверно приятным, но что-то подсказывало, что он не должен был его сейчас ощущать. Но чувство было невероятным, и его хотелось испытать ещё раз, отчего ладонь легла на импровизированный живот и встряхнула его, небрежно и почти реально. О, после этого он чуть не упал. Схватившись за верх живота, даже сквозь подушку Рейстлином почувствовал, как его мышцы свело судорогой, и захотелось издать хоть какой-то звук, но он сжал зубы и обхватил живот, надавливая и потирая подушку, словно то было его настоящее пузо.       Боги, лишь бы это смогло стать реальностью! Чтобы под одеждой была не лёгкая подушка, а его собственный тяжёлый живот, который будет болезненно отвисать из-за собственного веса, если не придерживать его руками. И чтобы эти руки тоже были толстыми и распухшими, чтобы пальцы едва могли удержать склянку с зельем, которое поможет ему дойти от стола до кровати и сесть на неё так, чтобы ножки едва не подломились. А лучше, чтобы он и вовсе не вставал, пленённый своей же жадностью и неуёмностью в еде.       Шумно выдохнул несколько раз, Рейстлин, всё также опираясь на импровизированный посох, прошёл обратно к кровати и опустился. К его сожалению, та не согласилась подыграть и даже не скрипнула под лёгким мальчиком. К не меньшему расстройству его привела мысль о том, что хоть мать и спит, он ни за что не позволит себе сходить на кухню и попробовать снова поесть, но на этот раз с таким накладным животом. А как это, должно быть, было бы приятно. Рейстлин вздрагивал от прикосновений, как к настоящей собственной коже и, был уверен, попробовать поесть в таком состоянии, пусть даже совсем немного, было бы тем, что он навсегда запомнил бы.       Но нет, судьба не была к нему благосклонна - тихое поскрипывание где-то в коридоре заставило побежать по спине и рукам море мурашек. Рейстлин спешно рванул пояс и развязал его, а подушка почти что полетела обратно на место, пока он судорожно пытался привести себя в порядок и подвязать снова рубашку. Руки неожиданно вспотели, сердце застучало где-то в глотке. Быстро, словно его могли поймать за чем-то непристойным, Рейстлин затянул обратно узел пояска и заправил рубаху обратно, чтобы стороннему наблюдателю не бросилось в глаза никаких отличий. И, пока поскрипывания приближались, разум метался, пытаясь придумать себе оправдание и хоть какое-то правдоподобное занятие, но мысли словно вылетели из головы и покинули его. Рейстлин на несколько мучительных секунд забыл, что он вообще делал до всего этого, и всё, что мог придумать его паникующий мозг - это схватить ближайшую книгу и сесть с ней максимально естественно, словно он все это время читал.       Тихие шаги замерли у двери, и несколько секунд ничего не было слышно. Этого времени хватило, чтобы Рейстлин несколько раз глубоко вздохнул, прогоняя с лица мертвенную бледность испуга.       - О, а я уж думал, ты спишь. - Следом за тонким скрипом двери раздался голос брата и тут же он, уже не пытаясь красться, прошёл в комнату. - Тебе получше? А то ты так быстро с обеда убежал, я уж испугался, как бы ты снова не заболел.       - Так испугался, что после этого съел только мою порцию и всего лишь одну добавку, а после этого сразу поспешил проверить, как я тут. - Проворчал Рейстлин и перевернул страницу так резко, что чуть не порвал её. Напряжение не спешило покидать его.       - Рейст, ну что ты такое говоришь. - Замялся Карамон, и было слышно, как он топчется на месте, не находя, как оправдаться.       Рейстлин остро и удовлетворённо улыбнулся. Значит, угадал.       - Что тебе нужно? - Наконец, ему удалось смягчить голос, и он развернулся, изображая крайнее недовольство от того, что его отвлекают от работы. Если бы ему не пришлось так поспешно заметать следы, то сейчас он был бы гораздо спокойнее, и Карамона обошло бы стороной это раздражение, но брат сам поспешил покончить с обедом и помешать Рейстлину, так тот рассудил.       - Узнать, как ты тут, только и всего.       Тот пожал плечами и ещё раз оглядел брата, от чего сердце Рейстлина рухнуло в пятки. А вдруг, Карамон сейчас догадается, вон, как брови свёл, он точно что-то заметил...       - Ты какой-то бледный. - Вместо всего того, что уже успел представить Рейстлин, выдал близнец. - Рейст, если тебе плохо, то надо было сказать отцу, он бы послал Кит тебе за лекарством. Или сразу ей, но она уже ушла куда-то, и до вечера её не будет.       - Я знаю, братец. Но мне станет получше, если я просто отдохну сегодня. - Рейстлину даже удалось улыбнуться, так что просиял и Карамон, видя, что брат не намерен на него обижаться за прерванное чтение.       - Я тогда пойду помогу в поле, а потом погуляю ещё. Тебя звать? Нет? Ну и правильно, отдыхай лучше, а я тогда не буду до вечера заходить, чтобы не мешать.       - Очень на это надеюсь. - Кивнул Рейстлин, и дверь за Карамоном закрылась.       Только после этого мальчишка облегчённо выдохнул и откинулся на стуле. Его потрясывало, будто его несколько часов допрашивали гоблины, но он был доволен собой. У него теперь есть целый день, в который его никто не будет трогать. Довольно улыбаясь, он потянулся за книгой, чтобы вернуться на несколько страниц назад и всерьёз взяться за чтение. И громко, истерично рассмеялся, вкладывая в смех всё скопившееся напряжение.       Всё это время книга была перевёрнута.