Часть 12

До выпуска остаётся 1,5 года , за которые много чего случается. Одним из самых грустных событий- Лорда забирают после не очень приятного инцидента.

***

Оказал услугу ему в этом- Чёрный, этих двоих не стоило оставлять наедине в замкнутом пространстве. Вернувшись в тот день с обеда, мы узнаём- Лорд в могильнике. Как доложил Чёрный, тот выпил лунной дороги и оцепенел и якобы заволновавшись, состайник поспешил упечь того в мед. кабинет. После выпуска Лорда из могильника, Ральф сообщает нам, что за тем завтра приедет мать. Не то чтобы мы за 4 года стали с Лордом друзьями, но глядя на его несчастное лицо при упоминании матери- мне стало его жалко. Как оказалось- мы все не были к этому готовы. В день отъезда, когда за Лордом пришли ящики, мы на какое-то время все словно оцепенели, глядя тому в глаза, а после, всего за пару минут высказали Лорду все тёплые слова, которые так долго хранились внутри. Все старались дать ему что-нибудь с собой, чтобы он не остался с пустыми руками. Мне дать ему было нечего, поэтому единственное что пришло мне в голову- одеть ему на руку браслет, состоящий из круглых, каменных бусин, белых и синих, выглядящих как мрамор. Он элегантно смотрелся на тонком запястье Лорда. А после за ним захлопнулась дверь.. Благодаря стараниям, вернувшегося из отпуска Ральфа, спустя пол года мы снова его увидели. Всем этот день запомнится надолго. Не потому что у Табаки новая жилетка, не потому что вторник- а значит, меняльный день, а потому что привозят Лорда. Буквально за пару минут до этого Табаки сидит на кровати, слушая что-то в наушниках, а я с кружкой чая стою у окна. (от лица Табаки) Вбегает Горбач. Лицо у него такое странное, что сразу понятно: что-то стряслось. Роняю орехи, смотрю на его губы. В детстве я умел читать по губам, но с тех пор прошло немало времени, к тому же он все время отворачивается и не разберешь… Проще снять наушники, но мне почему-то страшно. Потому что, кажется, он сказал «Лорд». А этого быть не может. «Да-да, это он! Это Кай! — озвучивает у меня в голове Герда-за-сорок. — Ах, ну проводи же меня скорее во дворец!» Краем глаз замечаю, что Сфинкс слегка не в себе. Пятится до кровати и садится, не сводя глаз с Горбача. Входит Слепой. Тоже странноватый с виду. А за ним — коляска Лорда с Лордом и толкающий ее Ральф. «Это только сны… Сны знатных вельмож…» Сдираю наушники к чертовой матери. Тишина. Слышно гудение Дома за стенами и даже наружность — ведь это настоящая тишина, какая у нас бывает очень редко. Ральф смотрит на нас, мы — на Лорда. Потом гремит самый громкий в моей жизни ужинальный звонок. Ральф поворачивается к выходу и сталкивается в дверях со свежевыбритым Черным. — Извините… — а потом, — ой! — когда замечает Лорда. — Да ради бога, — отвечает Ральф и выходит. А мы глядим на Лорда. Это действительно он. Живой, настоящий, не в песне и не во сне. Можно пощупать, понюхать, подергать за волосы… Надо узнать, надолго ли его привезли и еще кучу важных вещей, но я в ступоре и никак не могу из него выйти. Лорд сидит, сгорбившись. Жалкий, каким померещился мне под гармошку. Голова острижена. Не наголо — но лучше бы наголо, потому что стриг его какой-то шизофреник. Волосы торчат неровными пучками, а кое-где сквозь светлую щетинку даже просвечивает кожа, как при стригущем лишае. Тот, у кого поднялась рука на волосы Лорда, да еще таким манером, не мог быть нормальным, это понятно всем. Лорд в куртке Горбача и в моей жилетке. Весь в значках. Глаза стали больше, лицо меньше, пальцы теребят значки, а глаз он не поднимает. Ужас, как выглядит, а еще ужаснее, что все молчат и только смотрят. Начинаю нервно раскачиваться. Обстановка все хуже и хуже, пока Слепой не подкрадывается к коляске, протягивая Лорду сигареты: — На, покури. Какой-то ты уж очень тихий. Лорд вцепляется в пачку, как утопающий в спасательный круг. Я сразу выхожу из ступора. И остальные тоже. Ползу на предельной скорости, но поспеваю последним. На Лорда уже налетели, пихают, щупают, нюхают и орут. Вливаюсь в общий хор и заглушаю всех. В разгар приветствий Лорд вдруг начинает плакать. — Все, хватит, — сразу командует Сфинкс. — Все на ужин. Оставьте его в покое. К Лорду тут же подлетает Тень, обнимая того почти по-матерински. Никто не знает что она ему шепчет, но руки Лорда обвиваются вокруг её талии, что совершенно не свойственно для него- не любящего телесный контакт. Девушка стоит на коленях перед его коляской, но это совсем не мешает им обниматься. Тень выросла, причём очень сильно, на что паучихи, все как один, твердили что это гормональный взрыв и наследственность, иначе не объяснить. Её руки аккуратно тянутся к затылку Лорда, почти невесомо проводя по отстриженным волосам, на что Лорд заливается лишь большим плачем, утыкаясь ей куда-то в плечо. Как только он немного подуспокаивается, девушка кивает Табаки, оставляя Лорда под его присмотром. Но я не собираюсь оставлять Лорда в покое. Влезаю ему на колени — поближе к ушам, — потому что надо же объяснить, как я по нему скучал и все такое. Слушает он или нет, неважно. Он роняет сигарету, и ему дают еще шесть взамен упавшей. — Волосы у тебя, — Горбач ерошит уродливую стрижку, — просто кошмар. Кто это постарался? — Как тебе в моей жилетке? — спрашиваю я. — Если хорошо, я не буду ее отбирать. Тем более, у меня теперь еще одна, совсем новая. — Ты насовсем? — осторожно уточняет Сфинкс. Лорд кивает. — Ура! — кричит Горбач и подбрасывает в воздух Нанетту. Слепой тоже щупает голову Лорда и огорченно свистит. — А у нас теперь, представь себе, Новый Закон… — начинаю я, но Сфинкс не дает ничего рассказать. — Ужинать! Марш! — кричит он сварливо. Меня снимают с Лорда и уносят, хотя я сопротивляюсь. В коридоре я рядом с Горбачом, который разговаривает сам с собой: — Я знал, что он стоящий тип… — и это, конечно, про Ральфа, а чуть дальше от нас Сфинкс и Слепой, и Сфинкс говорит: — Пахнет психушкой, — и это уже про Лорда.

***

Новый закон, о котором говорит Табаки, тоже стоит отдельного внимания.. День как день. Ветер звенит стеклами, все зевают и молчат. Ветер не унимается, пока Македонский не подходит к окну и не впускает его. Тогда он начинает скрипеть оконными створками и подкидывать занавеску, до жути похожую на что-то живое, что никак не может оторваться и улететь, куда хочет. А жаль, потому что это было бы красиво. На третий урок приходит Ральф с собственным стулом. Ставит его в уголок и сидит до звонка, как приклеенный. Он не изменился, хотя иногда наружность меняет очень заметно. Но по нему ничего не видать. Как будто ушел вчера, а сегодня вернулся. Знакомый пиджак и знакомый свитер. Перчатка на левой руке, где нет мизинца, и взгляд инквизитора, от которого бросает в дрожь. В конце урока он встает и смотрит на нас. Перепрыгнувший. Это заметно сразу, и я поражаюсь его бестактности. Его надо было обучать — уж не знаю, кто бы взялся за такое. Пусть он немолод, но умный, может, и понял бы кое-что. В наружности не принято заходить в чужой дом голышом. В Доме не входят, перепрыгнув. Это как влезть в окно и сесть за стол, не здороваясь с хозяевами. Пройтись по комнатам, выдвигая ящики. Не знаю, с чем еще можно сравнить. А ведь Ральф, по большому счету, не виноват. Дикое, необученное создание. Спрашивает Курильщика, как тому живется на новом месте. Курильщик говорит, что нормально. Что жалоб он не имеет. Всем обеспечен, никем не обижен. Вид у него при этом такой, как будто это неправда. Ральф кивает и уходит. Ни слова о Лорде. После обеда я возвращаюсь последним, потому что застрял пообщаться с Валетом. Подъехав, вижу столпившихся у дверей спальни состайников. Никто почему-то не входит. — В чем дело? — спрашиваю. — Дверь, — говорит Лэри и тычет в нее тем ногтем, который у него длиннее и уродливее прочих. — И что? — говорю. — Все знают, что это дверь. — Вот и мы все хотим знать?- Подпирая стену плечом, отвечает мне Тень. — Заперта, — он опять тычет ногтем, чтобы я не дай бог не ошибся, что именно заперто и не подумал, что коридорная стена. — Кой черт там заперся? — спрашиваю. — Вот и мы думаем — кой? — объясняет Лэри, оглянувшись на Сфинкса. Сфинкс весь в задумчивости. Что-то колупает в душе. — А чего не кричим, не стучим? Кто отзовется, тот, значит, там и заперся. — Да. Но зачем? — спрашивает Сфинкс. — Зачем кому-то это могло понадобиться? Переглядываемся. Я, Сфинкс, Горбач, Лэри, Курильщик и Македонский с Толстяком на привязи. — Наверное, там Слепой? — неуверенно предполагает Горбач. — Его не было на обеде. — Может, он думает о чем-то важном, — воодушевляется Лэри, — а мы вдруг стучим. Очень нехорошо может получиться. Мы со Сфинксом опять переглядываемся. Не припоминая за Слепым привычки запираться в спальне, чтобы подумать. Объезжаю всех по кругу и возвращаюсь на место. — Или там Черный. Кончает с собой. А что? После вчерашнего вполне вероятно. Ну вы понимаете… Обидели его любимую собаку… и все такое. Он человек гордый. Не сумел пережить… — Не стыдно тебе? — спрашивает Горбач. — Мы и так волнуемся. Я делаю еще два круга. Македонский, устав стоять, садится у стены на корточки. Горбач скребет цифру четыре на двери. Соскабливает ножку. — Черт! — не выдерживает Сфинкс. — Сколько можно стоять столбом перед собственной дверью? Я чувствую себя идиотом. — На нас уже все глядят, — сообщает Лэри стыдливо. — Отойдем? — Отходи.- Кивает ему Тень.- Сука, если мы не откроем эту дверь, я вынесу её с ноги!- Мат девушки, заставляет всех немного очнутся. Оборачиваюсь и вижу, что, и правда, глядят. В некоторых местах — даже столпившись. Ужасное положение. Беру разгон, чтобы врезаться в дверь и переполошить того, кто внутри, но тут к нам подходит Стервятник и приходится делать вид, что я просто катаюсь туда-сюда. — Проблемы? — спрашивает Стервятник. — Что-то с дверью?- Тень победно вскидывает руки, радуясь общему знакомому. Он изящно опирается на трость и покачивает связкой ключей на мизинце. Понятное дело, у него там не одни ключи. Сфинкс колеблется: — Не знаю, стоит ли… — Стоит!- Тут же отвечает девушка. — Стоит-стоит, — говорю я. — Мало ли что могло произойти. Надо выяснить. Думаю, это все-таки Черный удавился. Он был не в себе последнее время. Какой-то пасмурный. — О боже! — это уже Стервятник. Горбач показывает мне кулак. Гремят отмычки, в скважину заползает длинный крючок, коридорная публика подбирается ближе, высунув языки от любопытства, а издалека к нам зачем-то спешит Рыжий с перекошенным лицом, но мы быстро заскакиваем внутрь — меня пропихивают первым — и захлопываем дверь перед всеми, лезущими не в свое дело. Кроме Стервятника, который все-таки помог и имеет право знать. Быстренько пересекаю прихожую. — Что такое? — спрашивает Сфинкс у меня за спиной. Кто-то все-таки имел наглость протиснуться. Совсем совесть потеряли. Наглецом оказался Рыжий. Лязгает зубами Сфинксу в ухо, Сфинкс кивает и шипит нам: — Погодите! Но я годить не намерен, и Рыжий мне не указ. Толкаю дверь и оказываюсь в спальне, где пусто, как в склепе, никаких тебе удавленников или трупов с перерезанными венами. — Ну и ну, — говорю. — Да здесь же нет никого! Лэри дышит надо мной со свистом. Горбач спрашивает: — Кто же тогда запер?.. И тут с полки Лэри свешиваются ноги. Две. Лэри ахает и вцепляется мне в волосы. Ноги болтаются. Длинные, в черных чулках. На одной — белая туфля с каблуком, на другой — дырка в чулке, из которой торчат розовые пальцы. Очень знакомые ноги. Они свешиваются все ниже и ниже, а потом на пол обрушивается Длинная Габи и нагло подмигивает нам разрисованным глазом в тушевых подтеках. Лэри хватается за сердце. Горбач закрывает глаза и мотает головой. Непонятно, с чего они так переживают? Она, конечно, страшненькая, но все же не настолько. Лучше живая Габи, чем повесившийся Черный. Так я считаю. Габи — известная личность. Славится ростом, скудоумием и сексуальностью. К ней применялись разного рода меры, но все бестолку. Дирекция уклончиво называет это «неадекватным поведением». С ее «неадекватностью» порядком помучились, но в итоге плюнули — и на нее и на саму Габи — и Длинная зажила в свое удовольствие, на радость людям. Смотрю, запрокинув голову, на Тень. У Той отчётливо дёргается глаз. Кажется она тоже немного в шоке. — Привет, — говорит длинная хриплым голосом алкоголички и нагибается к своим ходулям, что-то там подправляя и застегивая. Из-под свитера торчит розовая комбинация, в волосах — лимонные корочки из запасов Лэри. Лэри тихо стонет. — Что ты здесь творишь? — спрашивает ее Горбач. Габи, не отрываясь от чулок, ухмыляется фиолетовопомадной пастью. А с полки Лэри, как ответ Горбачу, свешивается Слепой. Местами — очень фиолетовый. Там, где она к нему приложилась. Расслабленно свешивается и со стуком роняет вниз белую туфлю. — Мерси, — хрипит ему Габи, напяливая ее на свою лыжу. Стучит до двери, очень величественная и гордая собой, у порога ее перехватывает Рыжий — и они удаляются: она — на голову выше него, он — виновато оглядывающийся. Дверь хлопает, и дальше все довольно тихо, если не считать моего веселья. Чтобы успокоиться, приходится поездить по комнате. Стервятник стоит с таким видом, как будто ему насильно скормили лимон. — Моя кровать, моя кровать, — бормочет Лэри. — Они осквернили ее! Сфинкс переспрашивает: — Что, что? — и садится на пол приходить в себя. Слепой соскакивает вниз. Рулю к нему и пристально вглядываюсь. Все-таки интересно. — Ну, как? — спрашиваю. — Как она на ощупь, не очень костлявая? — Я, пожалуй, пойду, — скорбно говорит Стервятник. — Кажется, я вам больше не нужен. Никто его не удерживает, и он уходит. — Спасибо за помощь! — кричит вслед Сфинкс. — Извини. — Ну, как? — опять спрашиваю я Слепого. — Ты чувствуешь себя другим человеком? — Отстань, — говорит он. — Сейчас я уже ничего не чувствую. — Моя постель! — Лэри никак не успокоится. Мечется по комнате. Потом влезает к себе наверх, и раздается его горестный вопль. — Спасибо, что не ко мне, — говорит Горбач. — Огромное спасибо, Слепой. — Не за что, — отвечает Слепой и садится рядом со Сфинксом. — Извини за дверь. Не было времени искать другое место. — Ничего страшного, — Сфинкс поднимает взгляд наверх, откуда доносятся причитания Лэри. — Слушай, что вы сотворили с его постелью? Он просто с ума сходит. — Ничего особенного. — Слепой вдруг оживляется. — А знаешь, это на самом деле забавно. Не хочешь попробовать? Я ее позову. Выгоним всех… ну и Лэри тоже пускай остается… Лэри кубарем скатывается вниз и в ужасе таращится на Слепого. — Нет, спасибо, — говорит Сфинкс. — Только не с ней. Мне до конца жизни будут сниться кошмары. — Она что, такая страшная? — расстроенно спрашивает Слепой. Сфинкс выразительно молчит. — Она — сама скверна! — визжит Лэри, воздевая руки к потолку. И поворачивается к Слепому: — Слепой! Меняемся бельем или я там больше не сплю. — Как скажешь, — покладисто соглашается вожак. — Я еще подумаю, — заявляет Лэри. — Хватит, — Сфинкс встает с пола. — Твое белье давно забыло, какого оно должно быть цвета. — К тому же теперь ты сможешь нюхать его бессонными ночами, — встреваю я, — погружаясь в эротические грезы. Лэри плюет в мою сторону и, схватившись за голову, садится на пол. — С завтрашнего дня будет принят новый закон, — между прочим сообщает нам Слепой. — Я вот думаю, как об этом объявить? На стене или через Логов? Мы ошарашенно молчим. Долго. Наконец Горбач откашливается. — М-да, — говорит он. — А Рыжий-то не дурак. Знает, что делает. — Конечно, не дурак, — отвечаю я. — И никогда им не был. Все же какой-никакой, а вожак. Дальше опять молчим. Рядом с грустным Лэри сидит притихшая Тень, которой перед выходом Габи бросила: " А утебя действительно милое личико, всё же не врут", после чего её поспешно вывел Рыжий. Конечно она слышала о Габи, ибо шакал молчать не умеет и рассказывает обо всех всё- что знает, но во всём этом её больше удивляет Слепой. Ему понравилось и это странно.. Даже если не видеть её внешность, Габи выглядит какой-то костлявой и никакие поцелуи, по мнению девушки, не смогли бы отвлечь от этого ощущения. Возвращается Черный. Сбрасывает в угол гантели, удивленно глядит на заляпанного фиолетовой помадой Слепого и уходит в душ. И некому рассказать ему о Габи и о новом законе, потому что Лэри ускакал к Логам. Табаки уезжает на улицу, решая раздумывать над произошедшим в одиночестве. Позже, его, промокшего насквозь привозит Македонский. Македонский заворачивает меня в халат и прячет под одеяло. Закутываюсь, зарываюсь поглубже и думаю дальше. Камешек нагревается у меня в руке. Мы засыпаем вместе, и сон, который мне снится, — это сон про него и про то, на что он похож. Просыпаюсь под тихие гитарные переборы. Темно, только красный китайский фонарик совсем низко над кроватью, но он почти не дает света. Смотрю на него долго, и меня как будто покачивает вместе с ним. Где-то рядом голос Сфинкса поет про черную шину грузовика, в которой круг ржавой травы… За стеной странный шум. Что-то вроде гулянки. Стягиваю с себя одеяло и сажусь. Неужели я прозевал ужин? Такого давно не случалось. На грунтовой дороге. Солнечный свет с пылью… Песня Сфинкса ужасно знакомая. Над грифом гитары качается голова Стервятника. И, вроде бы, ноги Валета свисают со спинки кровати. Его правую ни с чем не спутаешь… — Проснулся? — шепчет Горбач у меня над ухом. — Ты, случайно, не заболел? Чтобы ты прозевал ужин… — Если и заболел, то не случайно. А что это за шум за стеной? — Празднуют принятие Нового Закона. Забыл? Мы тоже в некотором роде празднуем. Старой компанией. Я вспоминаю. И еще свой сон. Камешек у меня в кулаке совсем мокрый. Теперь я знаю, на что он похож, и это очень странно. Сквозь «Скалистые горы» прорывается шум веселья из других спален. На голос подползаю к Стервятнику. — Слушай, ты не мог бы одолжить мне свою стремянку? Это очень важно. Только не спрашивай зачем, если не трудно. Розовый от фонаря, как и все вокруг, он нагибается ко мне и дышит вином: — Какие проблемы? Конечно. Она твоя насколько захочешь. Стервятник шепчется с кем-то, кого мне не видно, потом опять поворачивается ко мне: — Езжай с Красавицей. Он скажет мальчикам, ее тебе вынесут. — Спасибо. Я его позову, когда буду совсем готов. Переползаю бутерброды, ноги и бутылки — и вот я на полу, а камешек у меня в кармане, и не терпится узнать, успею ли я то, что задумал, до выключения света. Все веселятся — обидно их оставлять, но надо спешить. Переодеваюсь в самое теплое, что нахожу. То, что мне нужно, в тамбуре, в ящиках под вешалками. Свет плохой, но после фонарика и он кажется ярким. Достаю из ящика тряпки и окаменевшие кеды — одну никчемную вещь за другой. Из спальни доносятся гитарные извращения Валета и подробности всяких песен, и я волнуюсь и нервничаю, пока не нахожу, что искал: кисти и банку белой краски с прилипшими к ней тряпками. Беру их, а еще всякую мелочь, которая может пригодиться, зову Красавицу и еду с ним в коридор. Он заходит в третью, я жду его у двери. В Гнезде тихо, хотя в других спальнях лязг и завывания. В вестибюле скачут хохлатые тени плясунов. Среди них, должно быть, и наш Лэри. На мне самая теплая жилетка, но все равно холодно. В руках банка с краской, вся в подтеках, а остальное — скребок, нож и кисти — я пытаюсь распихать по карманам, где мешают какие-то остатки жратвы, и я вытряхиваю их на радость крысам, которым посчастливится сегодня здесь пробежать. Из третьей высовывается Гупи. — Эй, — окликает он. — Куда ставить стремянку? Я показываю куда. Выносят стремянку. Гупи пыхтит и громыхает, а Красавица все время натыкается на ее ножки — больше мешает, чем помогает. Зевая, за ними выволакивается Фикус в пижаме. — Чертовы Логи слиняли отмечать всякую ерунду, — жалуется он. — А куда нам с нашим здоровьем таскать такие тяжести? — Приказ Папы есть приказ, — говорит ему Дорогуша, который тоже в пижаме и с подозрительной бутылкой под мышкой. — Хлебнем за Новый Закон? — предлагает он, подъезжая. — Все так радуются, грех не порадоваться вместе с ними. Пока стремянку устанавливают, мы пьем какую-то самодельную дрянь, лично им сотворенную. — А теперь подсадите меня, — говорю я. Посмотреть, как меня подсаживают, выходят еще двое, и Пузырь беспокоится, что я свалюсь, а Ангел — что меня стошнит на стремянку Стервятника. На самом верху видно, какой грязный потолок и сколько везде паутины. Стена тоже грязная и темная. Утепляюсь, подстелив под себя плед Дорогуши. Места так мало, что банку приходится держать на коленях, и немного страшно оттого, что можно загреметь с такой высоты вниз, пересчитывая перекладины. Я тихо вздыхаю и, махнув столпившимся Птицам, начинаю рисовать. Как я и думал, им скоро надоедает мерзнуть, таращась на мои не видимые снизу каракули, и они разбредаются один за другим. От мерзкой фигни, которую Дорогуша почему-то окрестил текилой, кружится голова. Я рисую дракона, стоящего на задних лапах. Дракон получается странный: немного похожий на лошадь, немного на собаку. В более удобном месте вышло бы лучше, но здесь и так сойдет. Рисую клыки и острые когти на передних лапах. Когти — важная деталь. Когда уже можно догадаться, что передо мной дракон, вскрываю банку с краской и замазываю его белым. Комки, волосы и прочая давным-давно затонувшая в банке гадость — все на моем бедном драконе. Дрожащей рукой вывожу по его хребту белые зубчики. Я и время, мы не дружим, но кажется, я успеваю, хотя еще рано радоваться. Не дожидаясь, пока дракон подсохнет, достаю из кармана перочинный нож и начинаю выковыривать дырку глаза. Адова работа. Когда дырка уже почти готова, банка с краской соскальзывает с коленей и летит вниз. Грохот. Еще какое-то время она катается по полу, пока не застревает где-то, а я все ковыряю глаз. Дырка уже довольно глубокая. Пробую ее пальцем. Остались лилии. На полусыром своем драконе я процарапываю их кончиком ножа — кривые геральдические лилии — где только можно, а когда заканчиваю, дракон — уже не просто дракон, а Лорд, потому что лилия — это Лорд, если хочешь нарисовать его быстро и понятно всем. Ставлю свою подпись. Я исполнил свой сон. Вот оно — драконье привидение в лилиях и с Лордовским глазом. Бежит, когтями вперед, в сторону нашей спальни. Это к возвращению. Или еще к чему-то, о чем я сам пока не имею понятия. Мое дело было посадить его сюда. Гашу фонарик и сижу в темноте. Весь липкий от краски. Сижу не знаю сколько, пока внизу не начинают топать, шарить фонариками и куковать. — Ку-ку, ку-ку, — говорю. — Здесь я. Вы бы еще завтра утром вышли поискать. Может, нашли бы мои истлевшие кости. — Не скандаль, — просит Сфинкс. — Кто же виноват, что ты решил ночевать в таком дурацком месте? — Но-но! — встревает нетрезвый голос Стервятника. — Попрошу не хаять мой царственный насест. Они светят на меня и хихикают. Потом кто-то спотыкается об банку и вляпывается в краску. Тогда хихикать начинаю я. — Черт! — кричит Горбач. — Весь коридор в дерьме! Он устроил здесь ловушку для ни в чем не повинных людей. Меня снимают и уносят. Несет Македонский, а остальные тащатся сзади, размахивая фонариками и поют: За синие горы, за белый туман… В пещеры и норы уйдет караван… Больше всего не люблю быть трезвым в пьяной компании. Но мне за ними уже не угнаться. Даже с текилой Дорогуши. За быстрые воды уйдем до восхода, За золотом гномьим из сказочных стран… Вносят меня и входят гуськом. Последним — Горбач, попискивая в флейту. Спальня развороченная и страшная. Свет ночников веерами по потолку. Македонский сажает меня на кровать, а «уходящий караван» цепочкой кружит по комнате. Должно быть выискивая «пещеры и норы». Распластавшись, в тарелке с бутербродами дрыхнет Нанетта. Вынимаю ее и нахожу уцелевший бутерброд, который съедаю. Остальные тарелки пусты. На моем любимом месте спит Слон в обнимку с каким-то красным шаром. При ближайшем рассмотрении — с нашим китайским фонариком. Шумели деревья на склоне крутом, И ветры стонали во мраке ночном… Рыжий и Слепой вальсируют, натыкаясь на мебель, Горбач с флейтой старается поспеть за ними. Слепой громко считает: «Раз, два, три… Раз, два, три… Раз…» На каждом заключительном «раз» они застывают, а Горбач натыкается на них и тоже застревает. — За девушек! — провозглашает Стервятник и задумчиво нюхает свой стакан. Что он там нюхает? Вроде бы, они уже вылакали все, что вокруг было жидкого. Догрызаю бутерброд. Я сварлив и сам себе неприятен. Сфинкс плюхается рядом, подмигивает и доводит до моего сведения: — Дракон есть существо мифическое… Белый же дракон является существом мифическим вдвойне, будучи впридачу к прочим своим качествам альбиносом, то есть патологией даже среди себе подобных. — Увидел! — удивляюсь я. — Разглядел! В такой темноте! — Я вижу все. Не потолок же белить ты туда взобрался. Сидим и смотрим на остальных, которые потихоньку угасают. Кто-то хрипло и фальшиво поет с подоконника.