И он злился, и она страдала.

И он злился, и она страдала.

Она слышала громкий гул мужских и женских голосов, пока на кухне, где собрались все хозяйки этого дома, она раскладывала десерты по тарелкам. Так было принято: все женщины в доме принимали гостей. Не смели садиться с ними, особо не общались. В общем, обслуживающий персонал. Её приучали к этому, так уж было принято. Ее место- на кухне, мужчина главный. Всё по канонам грузинской девушки. Наказывали, если спорила. К пятнадцати годам она и вовсе стала как затравленный зверёк. Милая, с грустными глазами, невероятной красотой и трагической судьбой. Здесь чуть ли не старая лампадка, там яркий свет ламп. Рядом — уставшие старые женщины и старый водитель, а там — молодые наркомы и их жены. Там папа, его друзья, коллеги, все мужчины её семьи, а она всегда была с чужими женщинами, которых она называла няньками. И всю жизнь, она — здесь, а все остальные — там. Никого. Ни отца, ни матери. Только они с братом Яшей. Обнимутся ночью, прижмутся друг к другу и плачут. И так горько, и настолько искренне и по-детски переживали свои страдания… засыпали. И так каждую ночь. Они погодки, она — старше. Всегда занимала позицию его матери. Всегда защищала, ругала, жалела. Учила говорить его на русском, хотя сама говорила неважно и с чётким грузинским акцентом. Они были друг для друга всем. Она аккуратно взяла снизу поднос, оглядела закуски, ногой толкнула приоткрытую дверь и зашла в зал. Пахло духами, алкоголем, играла музыка, женщины смеялись над тупыми пьяными анекдотами. Она неуверенно несла тарелки, все наблюдали за ней, женщины, пьяные мужчины. Они ещё знали её с маленького возраста, когда папа брал её с собой между ссылками на какие-то собрания. — Коба, она у тебя совсем взрослая — сказал кто-то из толпы. Отец только повёл бровью и дальше продолжил ковырять вилкой в миске с салатом. Она потупила глаза, сзади подтолкнула одна из нянек, мол: «ставь побыстрее» Она окинула тарелки гостей взглядом, положила закуски, и начала по одной собирать пустые блюда. — Климент Ефремович, я могу забрать… он нахмурился: — давно ли? — сжал он губы в усмешке — недавно был «дядя Клима» Она покраснела. Он ей, совсем маленькой, рассказывал забавные стишки, пел песни. — ну что, Тинано, выйдешь, за дядю Клима замуж, если позову? Уж скоро жениха нужно выбирать! Маленькая Нано сидела у него на коленках и скромно молчала — Не хочешь? Я что, некрасивый? — лукаво улыбался Ворошилов. — Вы — большой… — мило процедила Нано. — Старый? Кошмар какой! И не возьмёшь такого старого? Она громко смеялась, а он и подумать не мог… Она забрала все тарелки и выбежала из зала. Раскраснелась, почувствовала на спине его взгляд. Закрыла дверь в комнату и прижалась к стене. Какое-то странное чувство тепла она ощущала к нему. Желание прикоснуться, аж до дрожи… умиление, когда она видела, как он ухаживает за своей женой, и так её это больно ранило, когда он абсолютно безразлично смотрел на неё. — Тинано, нельзя бросать гостей! — назойливо стучали в дверь — Иду… И так каждый вечер. Пьяный шум Музыка Они И она То он ловил её взгляды, вскакивал, чтобы подать ей тарелку. Она отводила глаза и смущалась: — Не нужно, я сама… Она брала тарелки, ощущала касание его пальцев, пугалась и резко уходила. Сначала на кухню, а потом в свою комнату. Тяжело дышала, сглатывала слезы и возвращалась обратно — Тинано, поставь другую пластинку — Тинано, забери тарелки — Тинано, посади гостей — Тинано, жены просят стакан воды — Тинано, мужчины отправляются на прогулку, проводи их — Тинано, убери окурки Отец проходил мимо её комнаты, останавливался, заглядывал на её полки, молчал. Переводил взгляд на стены, проводил по дверному проему пальцем, вздыхал и уходил. Уже ближе к ночи с нянькой отправлял ей пожелания спокойной ночи. И только догадывался, о чем она думала, о чем страдала. Он любит её. Как может любит. Но даже подумать не мог, сколько она уже пережила своим юным сердцем и сколько ещё ей придётся пережить. Она долго ворочалась каждую ночь, думала. О себе, о брате, об отце… о дяде Климе. Она сворачивала второе одеяло, прижималась к нему, представляя его. Пугалась этой мысли, считала это странным, постыдным, ненормальным. Представляла, его руки, его глаза, его улыбку, пыталась услышать его голос. И засыпала с ним, и просыпалась с ним. Потом встречала его, провожала его. Из-за спины пыталась рассмотреть его, представляла как её пальцы проводят по его волосам. Наблюдала за его поднимающейся от дыхания грудью. С замиранием наблюдала, как он вздыхал, брал за руку свою отстраненную жену. Заглядывал то на неё, то на Кобу, то на Тинано. Молчал. Глаза молчали. Губы молчали. Жесты молчали. Её это ранило ещё больше. Потом он стал приходить реже, реже с женой… чаще стал ходить один. Пока все танцевали, он спокойно сидел и читал какие-то статьи в газетах. Всегда брал с собой книги. Водил глазами по книге, наслаждался, закрывая их, перелистывая страницы. Оглядывался, искал кого-то. Разочаровывался. Смотрел в книгу дальше. К нему подходил Сталин. Смеялись. Он кидал взгляд на Тинано, когда та заносила новые блюда с другими женщинами. Помогал ей разливать вино по бокалам. Шутил, приобнимал её с нежностью, по-отцовски. Ведь он смеялся, а она и подумать не могла… А у самого грудь разрывало. — Семён, мне нужен твой совет… — пристыженный, снимая портупею и устало садясь на стул, говорил он. — давай, Клим Ефремыч — с азартом ответил Буденный. Ворошилов водил пальцами по вискам. Головная боль. Она то утихала, то накрывала с полной силой. Глаза слезились. — Я влюблён — спокойно отпечатал Клим Семён встрепенулся, задумчиво глянул вокруг. Ничего ещё не успел сказать и услышал, будто даже его молчание перебил: — Подожди… я влюблён. Она младше Буденный молчал. Только остро зыркал на пустые стопки, которые поставил прям перед приходом своего товарища. — Сильно младше… — тут Ворошилов внимательно смотрел на реакцию. — Насколько? — барабаня пальцами по столу, тихо спросил Семен — Намного — ну, Климент, я не девочка, говори правду, груди мять со мной не нужно — вздохнул и с укором посмотрел на Ворошилова. — На 25 лет… — Ох ты как… Буденный снял фуражку. Выпил стопку перцовки. Вздохнул. — Она знает об этом? — с придыханием спросил он. — Не говорил, она же маленькая… ты знаешь её. Её все знают Буденный поднял на друга полные ужаса глаза: — Я понял тебя… ну, любовь — не картошка… в окошко не бросишь… реши сначала с женой. А потом уже и дальше думать будем. И так и сидели молча весь вечер только изредка выпивая стопки настойки. С женой оказалось легче, их отношения уже остыли. Встречалась вечерами с другим. Он особо не горевал. Больше, конечно, он боялся Нано. — Маленькая моя… — он вспоминал её маленькое тело, её грустные глаза, свежую шею, алые губы, белую кожу. Слышал её запах. Появлялись слезы на глазах от безысходности: — Я её не достоин… Утыкался носом в подушку, истерически смеялся, представлял её и засыпал в надежде, что когда-то сможет ощутить тепло её объятий. Она снова засыпала с мыслями о нем: — я слишком маленькая, я боюсь его, я его не достойна… Так они и пересекались, не пересекаясь. Она появлялась в его мыслях. Такая желанная, юная, светлая. В его грязных мыслях, в его неправильных мыслях. Обнажённая, одетая, смеялась, плакала. Засыпала в его руках, просыпалась от его поцелуев. Злилась на него, умилялась им. Нецелованная, нетронутая. Или же он уже отымел её так, как ему этого хочется. И выстанывала его имя, нежно кусала, яростно скакала на нем. Она была для него разной. И так злился, что по-свойски не мог ей владеть, не мог обнимать, не мог ревновать, не мог мучиться, не мог ждать её каждый вечер. Не засыпал с ней и не просыпался. Не ждал от неё детей, не дрался с кем-то из-за неё. Его трясло от злости. Он хотел получить её. И не понимал, что это… И он постоянно был в её голове. В чистых и нежных желаниях. Как он мягко прикасался к ней, заглядывал в глаза, брал за руки. Ждал её, она его ждала. Встречались на рассветах, прощались с закатами. И боялась его, боялась всех. Молчала, когда он требовал ответов. Стыдилась, когда он ревновал. Пряталась, когда злой приходил домой. Смущалась, когда он раздевал её. Плакала, когда он повышал голос. Бежала от него, когда он разбивал её наивные надежды. Бежала, а он её возвращал. Жалел. Извинялся. Любил. И так снова и снова. И у обоих такие разные, но такие похожие мысли. И такие подходящие и такие нестройные. И нелогичные, но одновременно правильные. Она засыпали. И просыпалась. И виделись, и прощались снова. Молчали и… молчали…