Хочешь - уедем?

Хочешь - уедем?

Она уткнулась лицом ему в грудь и горько рыдала. Она пыталась ему что-то сказать, но вырывались только крики, стоны и ничего более. Она только успокоится на секунду, вздохнет, но от нервной икоты, которая ее раздражала, она начинала рыдать еще больше. Тино обессилила, расслабилась в его объятиях, почти висела на нем. И так ей было страшно, и так она чувствовала его защиту над собой, так, как ещё никогда не чувствовала. Это было поворотным событием в её сознании. Теперь она понимала, что он никогда ее не оставит. Так и происходило. Что-то шокировало ее, ранило, но вместе с этим, она любила Клима ещё сильнее, и сильнее ощущала его любовь, и доверяла, и становилась увереннее в себе. И чувствовала, что она для него единственная. Он крепко прижал ее к себе, целовал в макушку и старался хоть как-то ее успокоить, покачивал, пел какую-то мелодию, как маленькому ребенку… Но понял, что это бессмысленно, ей просто нужно было прорыдаться. И только потом говорить. Много он натерпелся первые несколько лет отношений. Она — нестабильная, напуганная, забитая, неуверенная. И все, что она делалал по отношению к нему, что он делал по отношению к ней — выливалось ее слезами. Худо ли, хорошо ли — вывод один — слезы. Иногда доходило до абсурда, иногда она пряталась от него в слезах, уезжала, истерила, молчала. А он… А он все понимал. Жалел ее, уговаривал, уверял, доказывал. Она приходила к нему в комнату, сначала молчала, мялась. Клим уже понимал, что она готовится ему что-то сказать. Тино отворачивалась, потому что боялась смотреть ему в глаза. А он уже слышал, как она начинает шмыгать носом. Прижимал ее к себе крепко-крепко и ласково шептал: — Радость моя, что такое? Что тебя так расстроило? Мы сейчас все решим. Тинано начинала заикаться, еле как рассказывала причину, а причина настолько глупая, такая нелепая, но ее это всегда так ранило. Так ей было это важно. И Клим таял. Нравилось ему, что она переживает, даже из-за мелочей, значит, небезразличен, любим и важен. И готов был ей доказывать ежесекундно, как любит, как ждёт, как страстно желает её. Первые дни, когда она приходила и плакалась: — Я не хотела… Я случайно, я не буду больше так, не злись только на меня, пожалуйста, я не буду больше так делать… — Что такое, родная? — тихо спрашивал он, теребя ее пальцы. А причины были разные, то она что-то разбила, куда-то зашла, что-то взяла, что-то ей было нужно, что-то случайно услышала. И это было все настолько естественно, что он не понимал, почему она так стыдится всего, почему так боится всего. Не понимал, почему она пугается иногда ему что-то рассказать, что-то попросить. Не понимал, почему она так боится его любви и проявлять свою. Задавался вопросами, искал ответы. И нашел. Она не испытывала чувство любви к другим. И от того это происходило, что она не чувствовала любовь к себе. У нее не было матери, она не чувствовала никогда материнскую заботу. Не было отца. Он был, но всегда где-то там. Его не было рядом. Она не знала, что такое мужская любовь. Бабушка работала. Только няньки были рядом. Но разве чужие женщины, в обязанности которых входило: кормить, обстирывать и следить, могли заменить семью? У нее все было, но не было любви. А Клим родился там, где не было ничего, но были любящие его родители, братья и сестры. Спал на нарах. Ел какие-то непонятные лепёшки, если были. Ходил с сестрой побираться. Работал в шахте с малолетства. Избитый, предан всеми, обманутый, но приходил домой, где был нужен. Где обнимут, приласкают. И спустя 10 лет, и 15, всегда его там ждали. Какой-никакой. С работой, без неё, побитый, преследуемый, больной. Любой… Любимый… И знал он скупую любовь отца, и нежную любовь матери, и сестринские слезы, и расставания… Климу становилось жалко ее, и он одаривал Тино такой заботой, такой нежностью, часто она не понимала, как это принимать. Смущалась, но позже научилась. И принимать, и отдавать свою любовь. — Мне кажется, что ты стыдишься меня. У всех жены взрослые, умные женщины… а я… — она снова начинала рыдать. Тино боялась быть для него несовершенной, хотела быть идеальной. Боялась, что отличалась от других женщин, от его бывших, пыталась подстроиться под него и расстраивалась, когда это не получалось. Он видел это. — Я надоела тебе, да? И снова слезы. — Извини, я не хотела отвлекать тебя. Слезы. — Я боюсь, что тебе со мной неинтересно… Слезы. — Я глупая для тебя… Слезы. — Я могу не ехать с тобой, вдруг ты меня стыдишься. Слезы. — Я не успела приготовить ужин, я была на учебе, извини, пожалуйста, извини… — Я случайно нашла документы, я не смотрела, не ругайся на меня, пожалуйста… — Хочешь, я уйду, чтобы не мешать тебе? — Только ты скажи, если ты захочешь меня бросить… — Я боюсь, что ты найдешь кого-то лучше, чем я… — Если я надоела тебе, то я могу больше не говорить с тобой об этом. И ладно, если бы он давал повод… Но он буквально: (Бейся в руках моих каждым изгибом и каждою жилкою!) Люб- (Радостно всхлипывай, плачь и выскальзывай, вздрагивай, жалуйся!..) лю! (Хочешь — уедем? Сегодня? — пожалуйста. Завтра? — пожалуйста!) Люб- (Царствуй, рабыня! Бесчинствуй, учитель! Неистовствуй, женщина!) лю! (Вот и глаза твои. Жалкие, долгие и сумасшедшие!..) Люб- (Чертовы горы уставились в небо темными бивнями.) лю! (Только люби меня! Слышишь, люби меня! Знаешь, люби меня!) Люб- (Чтоб навсегда! Чтоб отсюда — до гибели… Вот оно… Вот оно…) лю! (Мы никогда, никогда не расстанемся… Воздуха… Воздуха!..)* Клим выслушивал, вытирал ее слезы, успокаивал своим убаюкивающим голосом, убеждал в обратном и укладывал ее спать. И так изо дня в день. И был убежден, что ее просто нужно слушать, и тогда многие ее проблемы решатся. Так и происходило. Тино привыкала к нему, доверяла, стала чаще улыбаться, вести себя более открыто, перестала со временем рыдать по любому поводу, надумывать себе что-то, научилась его любить, принимать. Закрывать на что-то глаза. Научилась хотеть его, не скрывая этого. И не боялась своих эмоций, спокойно относилась к его желаниям. И с каждым днем она менялась. Ради него? Или ради себя? Она уже не понимала, что они два разных человека, она, да и он, воспринимали друг друга как что-то вместе связанное, неделимое, рождённое в одном теле… Правда, успокоилась она окончательно после первых родов. Но он был счастлив, что она доверяет ему, и любил он от этого её ещё больше. И это был постоянный неразрушаемый цикл. — Он хочет, чтобы я… уехала, к другой семье… жить там — она дрожала. — Я не отдам тебя никому. — Они уже все решили. Я уеду скоро, буду там жить. С кем-то. Он уже все решил. Он сказал, что мы не будем больше видеться. — Я буду всегда с тобой рядом. — Я люблю тебя. Я не хочу уезжать от тебя. Забери меня, пожалуйста, я не хочу туда, я с тобой хочу. — Тебя никто не тронет. — Я с тобой хочу, давай уедем прямо сейчас, давай! Клим сразу сорвался собирать вещи, сказал Тино, чтобы брала с собой все документы и минимум одежды, остальное — наживут. Он не жалел ничего для него. Дети, уже после их смерти говорили: — Он своих принцесс любил и очень баловал. Все, что она хочет — будет. Всё сразу появлялось прямо перед ней. Он баловал её. И не стеснялся этого. Всегда говорил: «В этой жизни все должно быть ради неё и для нее» — этой логике и придерживался до самой смерти. Его почти сразу скрутили охранники. Тино закрыли в комнате. Он рвал глотку, вырывался. Смотрел на Сталина и скалил зубы, пока тот наблюдал за ним издалека, не дай бог, что Ворошилов мог сделать с ним. — Суки, однажды вы пожалетее, что скрутили меня, бляди проплаченные. Его вывели на улицу. Начал с кем-то драться. Его скрутили и во второй раз. Вымотался. Успокоился. Тяжело дышал. Ненавидел. Он слышал, как Тинано кричала, чтобы он пришёл за ней, капризничала, не слушала бабушку, рыдала. Он ненавидел их всех. В этот момент он и понял, что ради неё может даже убить… — Завтра, в 7 утра, она уезжает, приходи проводить… Не опаздывай. — эти слова вырвали его из своих мыслей. Сталин зашел в дом. Не чувствовал Ворошилов издевки, слышал намек. Понял, что ему нужно прийти и забрать её. Смеялся над Сталиным, что тот, по слабости своей, просто не мог отказаться тем людям. И был безмерно благодарен ему. Хотя бы раз в жизни, он сделал что-то ради него и нее. Он оттолкнул от себя охранников и побежал на задний двор. Но Сталин подготовился неплохо. Только непонятно, зачем это устраивать, если сам не хотел этого. Галочка перед самим собой? Перед дочерью? Перед кем? Перед Ворошиловым? Перед кем?.. — Радость моя! Я тебя не отдам никому! Адъютанты и тут его скрутили, вывели к машинам. Он, по простоте душевной, разукрасил всем лица, и уехал на квартиру к своим друзьям. Он собирался не спать, чтобы на поезд приехать самым первым и забрать её. Только организм сыграл с ним злую шутку. Клим заснул. В самые последние часы перед поездом… А вот Сталин не спал. И Тинано не спала. Она уже смирилась с тем, что будет жить с нелюбимым. Ну, ее и воспитывали в расчете на подобную судьбу. Она собирала вещи. Сложила несколько фотографий Клима, засушенные ветки сирени. Рубашку, которую он оставил ей. Не самая романтичная история. Когда они гуляли около реки. Вечер. Приятная романтичная атмосфера. Они дурачились. Играли. Бегали друг за другом. И когда Тинано убегала от него, смеялась, почувствовала резкую головную боль, виски пронзило током. Она остановилась. И первое, что увидела, когда очнулась, это эту рубашку, в крови. Потеряла сознание, носом хлынула кровь. Ничего более подходящего, чем свою одежду, Ворошилов не нашёл. Да и не жалко ему было. За неё больше переживал. Она забрала эту рубашку, чтобы постирать, так она у неё и осталась. Ходила в ней на голое тело. Ворошилову это безумно нравилось. Она пугалась, когда он забирался к ней через окно, чтобы не встречаться с домочадцами. Страстно целовал её, снимал рубашку. На этом все и заканчивалось. Всегда находился предлог, под которым она увиливала от него. Он мучился. Злился, что не получал её. После очередной неудачной попытки, он её уже раздел, когда её позвали няньки, он оделся, собрал все вещи, ничего не сказав, ушёл. Обругался. К вечеру Клима отпустило, он чувствовал себя виноватым. И она чувствовала себя виноватой. На следующее утро он снова забрался к Тинано через окно. Поставил свежие цветы в воду и подошёл к ней. Она спала. И так его это умиляло. Он сел рядом с кроватью и просто смотрел на Тино. Касался её волос, рассматривал лицо, проводил пальцами по телу и слушал её размеренное дыхание. Уже в полудреме Клим услышал короткие стоны, Тино потягивалась, улыбнулась, когда его увидела. Она была похожа на сонную кошечку, которая увидела своего хозяина. Тинано протянула к нему руки, ожидая объятий, на что Клим прижался к ней и коснулся губами её губ. Они чувствовали горячее дыхание друг друга. Климент таял от её нежности, а она млела от его требовательности и властности. Он отстранился от неё. Убрал прядь её волос за ушко, и улыбался. — Вёл себя, как дурак… — застыдился он. Отвёл глаза и смущённо улыбнулся. Ласково гладил её плечи, проводил по ключицам и слегка касался груди. Тино притянула его к себе, так, что он почти лежал на ней, и обняла. — Я люблю тебя… Он засмеялся, целовал её уши, шею, оголил плечи, чтобы оставить на них свои поцелуи, но резко отстранился, заглянул ей в глаза, нарочито серьёзно и сказал: — Я не трону тебя, пока ты не будешь готова… Тинано вспоминала каждый момент, связанный с ним, и на душе становилось ещё тяжелее и тяжелее. Ей лишь только оставалось уповать на чудо. А пока: солнце выходило, появились первые лучи в комнате, запели птицы, а надежда на лучшее становилась все меньше и меньше. И будущее казалось уже не таким прекрасным, когда с каждым часом она все яснее понимала, что Клим не появится. — Может, так и должно было все прекратиться?.. Может, папа был прав, что я ему не нужна… Она выложила все его письма, все фотографии, все его вещи из своей сумки, закрыла её. Закрыла глаза. И зарыдала. Беспомощно, траурно. Свалилась на кровать, легла на подушку. Пахло им. Везде был его запах. И её это раздражало. Она не могла просто так забыть о нем. Все, что находилось вокруг неё, тем не менее напоминало об их отношениях. — Какая же я дура… — выстонала она. Приближалось время отъезда. Они уже собрались на вокзале. Отец, дочь, бабушка, адъютанты, друзья отца, которые тоже решили проводить. Но Клима не было… Уже сложили все вещи в вагон, Коба на прощание поцеловал её, помахал рукой: — С богом! Поезд тронулся с места. Она смотрела в окно. Ни единой слезы она не уронила. Попрощалась со всеми.