1 глава. Реальность новой жизни.

      Когда я обрела способность снова открыть глаза, мир вокруг меня ожил с пугающей, почти осязаемой ясностью, но эта ясность принесла с собой не облегчение, а волну ужаса. Тьма, окружавшая меня, была не просто отсутствием света — она была живой, вязкой, словно пыталась задушить меня своим присутствием. Вместе с возвращением зрения, слуха и нюха ко мне вернулся голос — хриплый, надломленный, чужой, будто вырванный из груди какого-то измученного существа. Мой первый крик разорвал гнетущую тишину, отчаянный, пронзительный, пропитанный первобытным страхом и паникой. Этот звук, эхом отразившийся от сырых стен, был не просто выражением ужаса — он был воплощением моего смятения, моего неверия в происходящее. Паника захлестнула меня, словно ледяная волна, сжимая сердце и заставляя кровь стучать в висках. Но так же быстро, как она пришла, она отступила, оставив за собой дрожь в теле, учащённое дыхание и холодный пот, стекающий по вискам.       Я рывком попыталась подняться, инстинктивно желая бежать, но мои ноги подкосились, и я рухнула обратно на маленькую и тонкую лежанку, что лежала на холодном и влажном полу. Тяжёлые кандалы, грубые и холодные, сковывали мои лодыжки, запястья и шею, впиваясь в кожу с жестокой настойчивостью. Металл был старым, покрытым ржавчиной, которая осыпалась мелкими хлопьями, оставляя на коже раздражающие пятна. Каждое движение отзывалось резкой болью — кандалы натирали кожу до кровоточащих ссадин, а их вес, казалось, пригибал меня к земле, словно напоминая о моём бессилии. Я поморщилась, тихо вскрикнув, и этот звук, хриплый и слабый, показался мне чужим. Мой голос, некогда серьёзный и безэмоциональный, теперь был лишь тенью самого себя, искажённым отголоском боли и усталости. Я дотронулась до шеи, где металлический ошейник сдавливал кожу, и почувствовала, как под пальцами проступает липкая влага — то ли пот, то ли кровь. От последнего предположения меня передёрнуло.       Я тяжело дышала, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, но воздух вокруг был таким спёртым, что каждый вдох казался самой настоящей борьбой. Он был пропитан запахом сырости, плесени и земли — тяжёлым, затхлым, почти осязаемым. Этот запах обволакивал, душил, заставляя голову кружиться, а желудок сжиматься от подступающей тошноты. Я сглотнула, чувствуя, как горло пересохло, а во рту остался металлический привкус, возможно, от крови, которую я прикусила на губе в попытке сдержать новый вскрик. Я осмотрелась, напрягая глаза, чтобы хоть что-то разглядеть в почти кромешной тьме. Стены вокруг были сложены из чёрных кирпичей, потемневших от времени и покрытых пятнами зеленоватой плесени, которая, казалось, медленно ползла по поверхности, словно живая. Некоторые камни крошились, осыпаясь мелкой пылью, которая оседала на полу, смешиваясь с грязью и создавая липкую, вязкую массу под ногами. Сквозь узкие щели в стенах, едва различимые в полумраке, сочилась вода. Капли падали с монотонным, почти издевательским звуком — кап, кап, кап — словно отсчитывая секунды моего заточения. Этот звук, смешанный с затхлым запахом, усиливал чувство клаустрофобии, будто стены медленно сжимались, угрожая раздавить меня.       Цепи, сковывающие меня, были тяжёлыми, их холодный металл оттягивал плечи и заставлял каждый шаг даваться с неимоверным трудом. Я могла двигаться, но лишь в пределах возможного, которую позволяла длина цепей, прикованных к массивному железному кольцу, вмурованному в пол. Я попыталась встать, но груз металла тянул вниз, и мне пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Ладони коснулись влажной, шершавой поверхности кирпича, и я невольно отдёрнула руку, почувствовав липкую грязь, смешанную с чем-то скользким — возможно, плесенью. От этой мысли меня затошнило ещё сильнее, и я сжала кулаки, пытаясь подавить нарастающий страх и поступающую рвоту. Мои движения были скованными, неуклюжими, а каждый шаг сопровождался звяканьем цепей, которое отдавалось в ушах, усиливая ощущение безысходности. Я чувствовала, как металл впивается в кожу, как ржавчина царапает ссадины, и эта боль, такая реальная, такая чувствующая, заставляла меня всё больше осознавать кошмар, в котором я оказалась.       Я медленно подняла дрожащую руку к лицу, пытаясь ощупать его черты. Кожа была липкой от грязи, пота и, возможно даже, крови. Пальцы дрожали, когда я провела ими по щекам, ощущая шершавость и лёгкую корку засохшей грязи. Я дотронулась до волос, свисающих спутанными, слипшимися прядями, словно мокрые верёвки. Разглядеть их цвет в этой темноте было почти невозможно, но я всё же наклонила голову, поднеся прядь ближе к глазам. Грязные, пропитанные сыростью, они казались почти чёрными, но я поняла— поняла без тени каких либо сомнений, — что это должны быть синие волосы, сияющие, как сами сапфиры, характерные для неё. Я оказалась в собственном произведении, в теле главной героини — принцессы Амайи Валентайн Судзуки.       Осознание ударило меня, словно молния, и я замерла, не в силах пошевелиться. Моё сердце заколотилось быстрее, пока я пыталась осмыслить происходящее. Мой разум отчаянно цеплялся за мысль, что это сон, галлюцинация, что я вот-вот проснусь в своей комнате, окружённая серой реальностью. Но боль от кандалов, запах сырости, холод, пронизывающий до костей, — всё это было слишком реальным. Я сжала голову руками, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и сдержала новый крик, который рвался из груди. Сделка что была между мной и младшей из Мирахид было настоящей, а не сном. И теперь я в теле Амайи, в самом сердце той мрачной темницы, которую я сама же описывала в своём фанфике. Эта мысль была одновременно абсурдной и пугающей. Я знала каждый угол этого мира, каждую деталь, потому что я его написала. Но теперь я была не автором, сидящей за телефоном, а частью этого мира, заточённой в теле принцессы, чья судьба была предрешена моим же решением и чья нить жизни оборвалась давно.       Мой взгляд упал на цепи, сковывающие меня, и я почувствовала, как в груди зарождается смесь страха и гнева. Амайя в моей истории была сильной ради своего брата, несмотря на все испытания и страдания, но сейчас я не чувствовала ничего, кроме уязвимости. Я знала, через что она прошла — интриги, предательства, боль. И что её ждала лишь смерть, так и не узнав что её отец, внимание и любовь которого она пыталась добиться всеми силами но не выходило, теперь жалеет что причинил всю ту боль ей и что он искренне раскаивался, плача над её телом что было положено в роскошный стеклянный гроб.       Я сглотнула, ощущая, как горло сжимается от ужаса, и закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Но тьма за веками была такой же гнетущей, как тьма вокруг. В этом мире, который я создала, опасность могла подстерегать за каждым углом. И теперь мне предстояло столкнуться с ней лицом к лицу, не как автор, а как жертва собственной истории. Это был мой мир, моя история, но теперь я была не автором фанфика, а частью её, запертой в теле своей главной героини, чья жизнь уже перерезалась.       Внезапно тишину разорвал шорох, доносившийся из противоположного угла темницы. Звук был слабым, но отчётливым — лязг цепей, будто кто-то пытался пошевелиться. Я напряглась, вглядываясь в темноту. Мои глаза, уже немного привыкшие к мраку, уловили движение. Там, в углу, кто-то был. Я повернула голову, и мое дыхание сбилось, когда я разглядела его.       Передо мной находился юноша, чья фигура казалась одновременно знакомой и пугающе чужой. Его короткие синие волосы, такие же, как у меня, были взъерошены, покрыты грязью и спутаны, а их заострённые концы торчали в разные стороны. На макушке виднелся характерный хохолок — ахоге, слегка дрожащий, словно от слабого сквозняка. Его лицо, освещённое лишь слабым отблеском света, было измождённым. Круглые глаза с яркими, египетско-голубыми радужками блестели в темноте, но их блеск был вызван не надеждой, а слезами. Под глазами залегли глубокие тени, а кожа вокруг них покраснела от усталости и недосыпа. Его худощавое тело, почти истощенное, было облачено в лохмотья, которые лишь отдаленно напоминали простую деревенскую одежду. Тонкие руки, на которых проступали вены и кости, дрожали, скованные цепями. Но несмотря на его измученный вид, в тот момент, когда его взгляд встретился с моим, в его глазах вспыхнула искра жизни.       Я знала, кто он. Это был Ирума Судзуки, мой брат-близнец в этом мире. Его взгляд, полный отчаяния и надежды, пронзил меня насквозь. Он медленно поднял дрожащую руку и указал на меня пальцем, словно боясь, что я могу оказаться лишь видением. — Сестрёнка... — прошептал он, но его голос, хриплый и надломленный, прозвучал в тишине темницы громче, чем крик.       В этом единственном слове было столько боли, столько тоски, что мое сердце сжалось. Я стиснула губы, чувствуя, как внутри меня борются эмоции. Его голос, его взгляд — все это было слишком реальным, слишком живым. Я понимала, что должна сделать. Одно неверное движение, одно неправильное слово, и эта хрупкая надежда в его глазах могла рухнуть, утянув его в бездну отчаяния. Я не могла этого допустить. Глубоко вздохнув, я заставила себя улыбнуться — тепло, искренне, так, как улыбается сестра, готовая защитить своего брата. Мои светло-фиолетовые глаза, сияющие в темноте, встретились с его взглядом. — Да, братик, я с тобой, — сказала я, вкладывая в эти слова всю уверенность и доброту, на которые была способна, и пускай мой голос дрожал, я старалась чтобы он звучал твердо.       Ирума замер. Вдруг его дыхание стало неровным, прерывистым, а взгляд — безумным, словно он не мог поверить в реальность происходящего. Он потянулся ко мне, его пальцы дрожали, но цепи, сковывающие его запястья, натянулись, не давая ему приблизиться. Он издал слабый, хриплый крик, полный отчаяния, пытаясь дотянуться до меня. Я почувствовала укол боли в груди, вспоминая строки из своего фанфика. Ирония судьбы: именно из-за его криков охранники отделили его от Амайи, сковав цепями подальше от сестры, чтобы он не мешал их покою. Но теперь я была здесь, и я не могла оставить его в таком состоянии. Сейчас я ему помогу... наверное...       “Хочу, чтобы цепи, сковывающие меня и Ируму, исчезли” — мысленно произнесла я, чувствуя, как во мне зарождается странная сила.       Я взмахнула правой рукой, и в тот же миг темницу озарило мягкое золотое сияние.       Цепи, сковывающие нас обоих, засветились золотым светом, а затем растворились в воздухе, словно их никогда и не было. Ирума замер, его глаза расширились от изумления. Он медленно провел пальцами по запястьям, где теперь остались лишь красные ссадины, и посмотрел на меня с благоговейным страхом.       Я попыталась встать, но мои ноги подкосились от усталости. Боль, которую я до этого не заметила, теперь пронзала все тело, от кончиков пальцев до позвоночника. Мышцы ныли, а кожа горела от ссадин и синяков. Но я стиснула зубы и, превозмогая слабость, шагнула вперед, к Ируме. Мои светло-фиолетовые глаза, сияющие в темноте, не отрывались от его лица. Шаг за шагом, преодолевая шесть метров, что разделяли нас, я приближалась к нему. Когда между нами остался всего метр, я остановилась и медленно опустилась на колени, чтобы быть на одном уровне с ним.       Мои руки мягко легли на его щеки, и я осторожно притянула его голову к своей груди. Его волосы, спутанные и грязные, пахли землей, но мне было все равно. Я начала гладить его по голове, чувствуя, как он дрожит под моими пальцами. Мой голос, тихий, но уверенный, разрезал тишину. — Тише, братик, сестрёнка рядом. Я тебя не брошу. Поверь мне, я не брошу тебя.       Ирума не выдержал. Его плечи затряслись, и он заплакал — тихо, по-детски, но в этих всхлипах чувствовалась не только боль, накопившаяся за все эти годы, но и облегчение. Слезы текли по его щекам, оставляя влажные дорожки на моей одежде. Я продолжала гладить его, шепча слова утешения, но это, кажется, только усугубило ситуацию. Его плач стал громче, он крепко обхватил меня своими худыми руками, вцепившись так, словно боялся, что я исчезну. Мое сердце сжалось от этой мысли.       “Глупенький, я ведь никуда не уйду” — подумала я, чувствуя, как мои собственные глаза начинают предательски увлажняться.       Пора было применить что-то радикальное. Я мягко взяла его лицо в ладони, притянула к себе и нежно поцеловала его в лоб. Звук плача оборвался, словно кто-то выключил звук. Ирума замер, его глаза, полные слез, широко распахнулись. Он смотрел на меня с таким детским любопытством и недоумением, что я невольно улыбнулась. Его ахоге, до этого неподвижный, начал медленно покачиваться из стороны в сторону, словно маленький метроном. Его щеки, несмотря на темноту, заметно покраснели, а губы шевелились, но ни звука не издавали. Он разглядывал меня, будто видел впервые, и в его взгляде смешались удивление, смущение и что-то еще, чему я пока не могла дать названия. — Ну что, братишка, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко, несмотря на ком в горле. — Теперь сестрёнка точно никуда не денется. Я с тобой, и теперь у нас всё будет хорошо.       Я сказала эти слова не просто так, ведь у меня уже строились планы на будущее. Я прекрасно знала что будет дальше и собиралась это использовать. Мне не надо было быть пророком чтобы понять что за нами вскоре придут спасти. Всё таки, Амайя успела узнать что Баал глава 6 Пальцев и смогла передать эту информацию принцессе Сюре и ещё кое-кому, что пускай и не верила в это в начале, всё таки приняла это и сделала правильное решение. Если Ирума выглядит так изнемождённо как я написала в фанфике, то получается прошёл уже 2 дня со смерти Амайи, а значит Баала и большую часть 6 Пальцев уже успели схватить и сейчас ловят остальных, надо лишь немного подождать, всего лишь 4 дня и всё. Нас с Ирумой найдут и тогда мне надо будет устроит праведный психический мордобой Деркиле. Потом надо будет играть роль и затем сделать ещё пару дел.       Но не это сейчас главное. Сейчас самое главное это дождаться помощи, а пока я должна позаботиться об Ируме и дать ему то что ему сейчас нужнее всего. А именно:еда, вода, тепло и сестринская любовь с заботой, много сестринской любви и заботы.       Я заправила прядь его волос за ухо и обняла прижав к себе. – Не волнуйся братишка,– я сказала это тихо, с нежностью и заботой, но в голосе была железная уверенность– сестрёнка вытащит нас обоих отсюда.