2

      Мы выставили карточку на покой и ждали на новую приятельницу.       Однажды — это было уже в декабре — вернули мы обе пополудни домой, а доходящая женщина, которая обслуживала нас, отдала нам билет от незнакомой какой-то "дамы", приходившей для проживания.       Анечка бросилась жадно на билет, почти вырвала его из рук старухи. "София Дорошенко", — прочитала вслух сквозь густой черный велон, который заслонял ее свежее румяное личико, а затем осмотрела интересно билет во все стороны... Был узкой продолговатой формы с золотыми бережками. На нем не было ничего написано и только чуть заметный тонкий фиалковый запах исходил от него...       —Кто это? – обратилась любопытно ко мне.       Я пожала плечами и, забрав билет от нее, прочла так же вслух "София Дорошенко", как она, и, как она, осмотрела чистый билет во все стороны.       —Как была одета? — спрашивала Аннушка. – Красно?       Старуха пожала плечами:       —А я знаю? Не обращала внимание. Вроде как-то серо, вроде не очень красно... голову имела обвитая поверх шапочки шелковой шалью, такой, как барышня берут в театр, только что черным, но, впрочем... не так, как вы, барышни мои! — и с тем погладила любезным боготворящим каким-то движением по рукаву Аннушку, которая имела на себе прекрасный темно-синий костюм, обшитый правдивыми крымскими баранками, и такую ​​же шапочку и нарукавок.       —На, есть? Не говорила я, - отозвалась Аннушка ко мне, - что это какая швея?       —Как выглядела с лица? — спрашивала я, нуждаясь в защите.       —Или я знаю? Как-то так. Некрасиво. Лицо осунувшееся, с грустными глазами...       —Слышишь? – и подергала меня за рукав. — Это, наверное, какая-то швея, вечно терпящая боль зубов и обвивающая голову шалью!.. Что она говорила, Катерина?              —Да что сказать? Не говорила ничего, — ответила старуха. — Спрашивала, здесь ли комнаты для совместного проживания и можно ли их осмотреть?       —А вы, Катерина?       —Я говорила, что можно, и показала комнаты.       —А она?       —Осматривала комнаты, размышляла что-то и спросила, тепло ли проживание, потому что у нее фортепиано, и играет, и не выносит холода.       —Да-а! - окликнула Аннушка. — Она имеет фортепиано и не выносит холода! Гувернантка какая-нибудь! Думаете, что я приму ее с фортепианом? Такой сейчас, конечно! Здесь я буду рисовать, буду потопать в своем труде и вместо того, чтобы меня обдавала святая тишина, буду вынуждена слушать глупых упражнений и гам. Нет, danke schön за такую ​​гармонию. Может, будешь добра понять, что дело невозможно — входить с двумя объектами в союз. Это, наверное, какая-то учительница, мозолящаяся целый день с детьми, а вечером гремит по фортепиано, чтобы оживить свои отупелые нервы. Теперь я знаю. Шаль поверх шапки, осунувшееся лицо с грустными глазами, черно убранное... о, мы знаем этот тип! — и, сказав это, открыла широко дверь от комнаты и поплыла гордо в своем будто гневе в дом.       Я осталась еще на минутку в кухне возле старухи, заглядевшись без мысли на билет...       Через минуту появилась снова артистка.       —Чего стоишь здесь? — спросила. — Что хочешь узнать?       —Да ничего, – ответила я.       Мне стало грустно. Я хотела противиться ей. Первый раз в жизни сопротивляться вполне уважительно, а тут я не могла. Кто это был? Какого рода человек? Причина, которую она играла, не говорила за нее. Кто знает, как играла, сколько играла!.. А тут действительно Аннушка нуждалась в покое, я нуждалась в покое... Что тут делать?       —И что еще говорила? – обратилась к старухе.       —Говорила, что придет через два дня и поговорит с паннами.       —А больше ничего?       —Нет. Точно, говорила еще: "Здесь красно; приглянулось ей..."       Аннушка широко открыла глаза:       —"Приглянулось ей!" — повторила. — Смотри, смотри... артистическая атмосфера тронула ее, но она... как она была одета, Касунечка, как? - улыбнулась своевольно...       —Или я знаю как? — ответила старуха с нетерпением. — Вот видела, что как-то черно, что одна пуговица ее пальто болтала уже на нитке, и что перчатки на пальцах были распораны или изорваны, а впрочем, что я должна осматривать каждого!       —Женщина, — обратилась Аннушка уже почтительно ко мне, — я не принимаю ее в союз! Это мое последнее слово. — И, повернувшись, пошла в дом.       Я спрятала билет и пошла за ней. Об этом не говорили мы больше.       После обеда закинула Аннушка коньки на плечи и поехала на каток, а я пошла на час конверзации английского языка.       У одной старшей англичанки, учившей английскому, сходилось два раза в неделю больше девушек и молодых людей и они говорили по-английски. Это были для меня самые лучшие часы в моей жизни...       Тут пришло мне в голову спросить, не знает ли кто Софии Дорошенко.       Знали ее. Одна молодая немка и один студент ее знали. Немка уверяла меня, что "Sophie" - это дама "höchst anständig und fein", а студент сказал, что она играет прекрасно и готовится к консерватории.       Откуда она? Не знали. Очевидно, не здешняя, но по ее уложению говорила интеллигенция и давала свидетельство, что она не простой встречный человек.       —Но вы ее не видели? — спрашивала меня немка. — Она сидит каждый раз, во время преподаваний науки гармонии, именно во втором ряду перед вами...       —Нет, я ее не видела.       —Ее сейчас можно узнать. Она держится просто... красива и имеет грустные глаза. Но по фризуре можно ее уже определенно узнать. Причесывается полностью antique и обвивает голову два раза узкой черной бархаткой, словно диадемой. Вообще она из профиля полностью type antique. У нее лоб и нос творят одну линию... я должна была ее видеть...       —Не видела.       —Так смотрите завтра, увидите ее.       Вернувшись домой, рассказала я все, что узнала о ней, Анечке.       —Может принять ее? - сказала я.       Анечка сморщила лоб, хотела, очевидно, как обычно, противиться мне, но, надумавшись, сказала:       —Приглянись ей завтра, а завтра, когда придет и покажется нам возможным существом, может, и примем.       На другой день пошла я на изложения науки гармонии и смотрела за "соседкой".       Увидела ее. Вскоре после того, как я уселась на свое место, явилась и она, и уселась во втором ряду, как раз передо мной. Сидела неподвижно и прислушивалась внимательно к теории музыки. Я не могла видеть ее лицо. Видела только темные, ласково лоснящиеся густые волосы, уложенные осторожно в грубый узел, и два раза бархаткой обвитую голову, и понемногу лицо из профиля. Профиль был у нее действительно чисто классический. Чело и нос творили одну мягкую линию... Податливые ее плечи придавали ей черты какой-то барской, и особенности...       Не знаю почему, я неустанно смотрела на нее. Меня словно тянуло к ней, будто силило отдать ей целое свое существо на услугу или еще больше: отдать всю ясность своей души, вдохновить ее тем. Сама не знаю, что такое тянуло меня к ней...       "Когда бы оглянулась! Если бы оглянулась! - думала я неустанно. - Не видела ли я ее уже раньше? Пришлось видеть уже, когда сидела передо мной во втором ряду... Если бы обернулась!.." Она обернулась. Именно в ту минуту обернулась первый раз в этот вечер и посмотрела мне прямо в глаза. Большим, удивленным, почти любознательным взглядом...       Я застыла и опустила взгляд.       Она не оборачивалась уже больше в этот вечер.       По времени вышла скорее меня и исчезла из виду.