*

В последние мгновение, Ты сладость мукой назвала, Твои аристократичные черты.. Почему они такие бледные, такие чересчур холодные, а уже не мягкие как раньше? Почему алые губы, что извергали некогда резкие слова, заставляя покрываться отвращением, теперь мертвецки синие, черничного оттенка? Должно быть, черный, желтый и белые цвета давно потрескались, разбившись в дребезги. Отвечаешь ты, Должно быть, империя увяла, и корона царская, тяжёлая, увы, упала вниз, становясь орудием дьявола, Безмолвной поступью ложась в могилу, В заплесневелый, каменный футляр, Ты унесла с собой туда же и имперский флаг, Точно так должно быть, так нужно, Так прописано судьбой. И, разразившийся на всю страну огласкою террор, погряз в алчности, костях и смерти, Словно мягкий мех легко шарфа, о́бвитого вокруг твоей шеи, Он сдавливает кожу, лишая спасительного кислорода, как на поле боя русские, выставив вперед блестящий страшно пистолет стреляют в русских, Не щадя друг друга, они стреляют в спину десятому солдату из своих. Оглушающий щелчок — и тело падает навзничь, окрашивая собственною жизнью белоснежный пух в алый, алый цвет, И испуская сладко-сырный запах трупного окоченения, Оно оборачивается знаменем революции. Звон, Боль пронзает полностью всё тело, Бежит стройным маршем по коже дрожь, Пока близкие, ставшие неожиданно чужими, заливаются горькими слезами глядя в остекленевшие глаза умерших, И видят, как в небе сгорают белые облака под натиском горящей жарким пламенем властной птицы. Она, пышущая энергией, такая юная, Развивается по ветру, озаряя собственными светом исхудалые лица: Ура! — кричит народ, раннее заколотый в кандалы, Он теперь освобождён.. И восторженный от громких, многообещающих речей, кипит, бурлит, готовясь поклоняться новой власти, Но есть ли смысл в этом всём: в агонии и страхе? Ведь, глубоко погрязнув в тех, начнёшь ты чахнуть, как кощей над златом.