Глава 6. Форс-бай на двоих(от лица Симпла)

Я не знаю, когда всё изменилось. Я помню, как ненавидел его. С самого первого дня. Даня Донской, этот заносчивый, упрямый, раздражающе молчаливый тип. Он всегда был каким-то не таким. Всегда особняком. Не пытался влиться в компанию, не пытался угодить. Даже когда его подначивали — просто смотрел исподлобья и молчал. И это бесило. Все либо боялись меня, либо старались понравиться. Так всегда было. Но не он. Он был как стена. И мне хотелось её сломать. Поэтому я издевался. Первый раз, когда я запустил в него бумажку и увидел, как он просто нахмурился, но не ответил — я понял, что буду делать это снова. Когда столкнул его со стула и ждал злости, слёз, чего угодно, а он просто поднялся и сказал: «Завтра я выиграю» — я почувствовал, как во мне что-то загорается. Неважно, что. Важно, что мне не нравилось это чувство. И поэтому я продолжал давить. Когда он проиграл, я чувствовал удовлетворение. Когда он снова встал и продолжил идти, будто ничего не случилось, — раздражение. И вот тогда я понял, что этого недостаточно. Я не хотел просто видеть его побеждённым. Я хотел видеть его сломленным. Хотел видеть, как он сдаётся. Я не знаю, когда в первый раз ударил его. Не помню, какой был повод. Да и был ли он вообще? Я помню только, что мне нравилось это чувство. Контроль. Власть. И страх в его глазах, которого на самом деле не было. Я бил его снова и снова, но он не сдавался. Он ненавидел меня. И мне казалось, что этого я и добивался. Но потом… всё пошло не так. *** Я начал замечать. Как он прячет руки в длинных рукавах. Как вздрагивает от неожиданных прикосновений. Как иногда, когда думает, что никто не смотрит, у него в глазах мелькает что-то такое… пустое. И это меня выбило. Я злился. Злился, когда он вдруг замолкал, глядя в никуда. Злился, когда замечал новые царапины на его руках. Злился, когда понял, что эти следы он оставлял себе сам. Это было неправильно. Ему должно было быть плохо из-за меня. Только из-за меня. Но он страдал не только от меня. И это начало меня разъедать. *** Когда я увидел, как он выходит из класса, сжимая рукава так, будто от этого зависела его жизнь, я понял — я не просто хочу ломать его. Я хочу, чтобы он был рядом. И я не знаю, когда я перестал ненавидеть его. Может, когда впервые увидел в его глазах не страх, а усталость. Может, когда услышал, как он тихо сказал: «Отпусти меня, Саша», и во мне что-то сломалось. А может, когда понял, что, если он однажды уйдёт и больше не вернётся, я этого не переживу. *** Теперь я смотрю на него и не знаю, что делать. Я привык кражаить, привык ломать, привык разрушать. Но я никогда не привыкал к тому, чтобы беречь. И я не знаю, смогу ли этому научиться. Но я знаю одно. Если он ещё раз сделает с собой что-то — я этого не прощу. Я снова наблюдаю за ним. Он этого не замечает. Или делает вид, что не замечает. Даня сидит в классе, ссутулившись над тетрадью. Он не пишет — просто тупо смотрит на страницу, будто та вот-вот раскроет ему все тайны жизни. Я знаю, что у него опять был херовый день. Знаю по тому, как он жмётся в угол, будто хочет исчезнуть. Знаю по тому, как сжимает пальцы так, что костяшки белеют. Знаю по тому, как он ни разу не поднял на меня взгляд. Это злит. И я не понимаю, что больше — то, что он довёл себя до такого, или то, что я не знаю, как это остановить. Я привык ломать. А теперь мне приходится учиться чинить. И, чёрт возьми, у меня это не получается. *** Когда уроки заканчиваются, я не даю ему уйти. Хватаю за рюкзак. Он замирает. — Снова ты, Костылев, — говорит он устало. Я резко тяну его за собой. — Эй! Куда ты… — Пошли. — Куда?! Я ничего не отвечаю. Просто веду его за собой, крепко держа за лямку рюкзака, чтобы не сбежал. Мы выходим из школы, сворачиваем за угол. — Саша, какого хрена? — он дёргается, пытаясь остановиться, но я только крепче сжимаю пальцы. — Заткнись и иди. Он снова хочет возразить, но потом вздыхает и просто идёт за мной. Молодец, учишься. *** Мы доходим до моего подъезда. — Ты серьёзно?! — он смотрит на меня, как на психа. — Серьёзно. Пошли. — Я не собираюсь идти к тебе домой. — А я не спрашиваю. Я захожу в подъезд. Он стоит на месте. Я оборачиваюсь и смотрю на него. — Выбор за тобой, Донской. Либо ты идёшь со мной, либо возвращаешься в свою сраную реальность, где тебе херово. Он молчит. Я вижу, как он колеблется. И вижу, как он делает шаг вперёд. *** — Охренеть, у тебя тут чисто, — ворчит Даня, когда заходит в мою комнату. — Ты думал, у меня тут бомжатник? Он фыркает и садится на кровать. Я сажусь рядом. Наступает тишина. Я смотрю на его руку. Он снова пытался себя порезать. Я чувствую, как внутри поднимается злость. — Почему ты это делаешь? Он вздрагивает. — Чего? — Ты знаешь, чего. Он резко встаёт. — Знаешь что, Костылев? Я устал. — От чего? — От тебя! От того, что ты таскаешь меня за собой, как бездомного котёнка! От того, что ведёшь себя так, будто тебе не похер! Я тоже встаю. — А может, мне реально не похер? Он замолкает. — Ты привык, что всем на тебя насрать, да? — говорю я. Он молчит. — Ты привык, что тебя либо игнорируют, либо используют, да? Его дыхание сбивается. — Ты даже не можешь представить, что кто-то может просто… быть рядом. Он сглатывает. — Заткнись. — Нет. Я делаю шаг ближе. — Ты можешь меня ненавидеть. Можешь беситься. Но я не уйду. Он смотрит на меня, и в его глазах что-то ломается. Он не выдерживает. Опускается обратно на кровать. Закрывает лицо руками. — Я не знаю, что мне делать, Саша, — его голос звучит так тихо, что я едва слышу. Я сажусь рядом. — Просто будь здесь. Он не отвечает. Но и не уходит.