1.

«В мире небожителей нет кофе, телефона, хороших сигарет.»

Я накинула лёгкую накидку — утро в этих краях всегда встречало прохладой — и вышла за порог деревянного дома. Воздух был чистым, терпким, с привкусом хвои и дымка от ночных очагов. Прошло всего две недели с того момента, как я оказалась здесь, но каждый день начинался одинаково: с привычного жеста. Я задирала голову и долго вглядывалась в небо, словно надеясь увидеть тонкий след от самолёта. Глупая надежда — небеса оставались гладкими и пустыми, ни намёка на цивилизацию, к которой я привыкла. Сначала я искренне думала, что это — спектакль, какой-то тщательно продуманный квест или интерактивное шоу. Но потом меня осенило: кому я вообще нужна для таких затрат? Это же не фильм о богатеньких наследниках, которых отправляют «на перевоспитание» в экстремальные условия, чтобы научить ценить простые радости жизни. Нет, я не дочь из высшего общества и не зажравшийся мажор. Я обычный офисный работник с вечной нехваткой сна, просроченными дедлайнами и картой лояльности в ближайшей кофейне. Если это и наказание, то за что? За все опоздания на работу? За длинные обеды, которые волшебным образом всегда совпадали с перекуром? Ну так я ведь бросила курить! Я на пути исправления, честное слово. Так что, Господи, если Ты всё это устроил, чтобы наставить меня на путь истинный — я уже всё поняла. Верни меня домой. Я обернулась к дому и тихо прикрыла калитку. Деревянные стены, тёмные от времени, пахли кедром и дымом — такой дом мог позволить себе разве что торговец сушёным мясом, человек небогатый, но не бедняк. Крыша была крыта черепицей, углы слегка приподняты, словно крылья журавля в полёте, а у входа висел выцветший красный фонарь и бронзовый колокольчик, откликавшийся тонким звоном на любое дуновение ветра. Пригладив ладонью ремешок тканевой сумки, перекинутой через плечо, я шагнула на дорогу. Деревня только просыпалась: в окнах тлел свет, где-то скрипнули ставни, от двора к двору переговаривались петухи. Я ускорила шаг — не хотелось пересекаться с лишними взглядами, не давать никому возможности разглядывать меня дольше, чем нужно. Дорога была знакома: за прошедшие недели я уже успела изучить местность, да и язык начинал открываться понемногу. На табличке над дверью знакомые черты складывались в слово: «специи». Я вдохнула глубже, собралась и вошла внутрь. В магазине пахло сушёными травами и пылью. Половицы под ногами скрипнули, но зал оказался пуст. Отлично. Я обвела помещение быстрым взглядом — ни покупателей, ни праздного любопытства. Всё, как мне и нужно. За стойкой сидел мужчина. Он молча поднял голову, окинул меня внимательным взглядом — не враждебным, но и не дружелюбным. Без слова он встал и скрылся за дверью, ведущей куда-то вглубь лавки. За это время я успела немного привыкнуть к этому месту — и, что удивительно, люди тоже начали привыкать ко мне. Не все, конечно. Но часть из них перестала смотреть так, словно я привидение, вышедшее из тумана. И всё же мысль не отпускала: если вдруг окажется, что это действительно спектакль или какой-то затянувшийся квест, я лично подерусь с тем гением, который писал сценарий. Потому что, простите, но если уж отправлять человека в «перевоспитание», то почему не в Англию? В Европу? Хоть в Париж, в конце концов! Но Китай? Древний, чужой, со своими правилами и культурой, к которой у меня не было ни малейшего отношения? Это было издевательство. Я довольно быстро поняла, где нахожусь. Архитектура, лица людей, одежда — всё выдавало Азию. Да и язык. Пусть он звучал немного иначе, чем привычный китайский, — напевнее, тянущиеся звуки, странная мягкость — но всё же он оставался узнаваемым. Этого хватало, чтобы подхватывать базовые слова, строить простые фразы и хоть как-то общаться. Что до моей внешности… белой вороной меня уж точно не назовёшь, но все сразу понимали: мы явно не из одного гнезда. Не то чтобы я была светловолосой и светлоглазой, но монголы тут и рядом не проскакивали. И, честно говоря, именно это лишнее внимание действовало на нервы больше всего. Торговец вернулся с несколькими мешочками — или чем там раньше хранили специи. Я ловко засунула их в сумку, кинула пару монет на стол и, пробормотав на ужасном акценте что-то вроде «сиси» в знак благодарности, поспешила прочь. На протяжении всей своей не такой уж длинной жизни я всё больше убеждаюсь в одном: человек ко всему привыкает. Даже к невозможному. В первый день, когда я оказалась здесь, после долгого и абсолютно идиотского блуждания по лесу босиком и в порванной офисной юбке — простите, но это важная деталь, придающая всей ситуации особый градус унижения — помимо диких обстоятельств моего появления здесь, самым жутким был именно лес. Мрак, сырость, хлюпающая под босыми ногами земля и этот вездесущий туман, который цеплялся за кожу холодными когтями. Именно он, этот лес, в итоге и вытолкнул меня к этой деревне, словно плевался мной, ненужным мусором. А ведь то утро начиналось на редкость уныло и буднично.Я проснулась, провалившаяся в диван, от звука будильника на телефоне — седьмой раз за месяц клятвенно обещала себе поменять мелодию. Позавтракала тем, что первое попалось под руку в холодильнике, натянула первый попавшийся костюм и пошла на работу по своему излюбленному маршруту. Короткая дорога через парк, мимо вечно сонных голубей и таких же сонных офисных планктонов, как я. Хрен там плавал. Тот момент, как я оказалась здесь, в моей памяти выглядит как давнишний, стёршийся сон. Не вспоминается от слова совсем. Вообще. Помню только, что шла по аллее. Уже почти вышла к шумной улице, где меня ждала чашка слишком горького и слишком горячего кофе навынос. Помню, что наступила на особенно противную жвачку — и на секунду задержала взгляд на своих туфлях. А потом… а потом словно кто-то гигантский мыльный пузырь лопнул у меня прямо над головой. Не звук, нет. Просто вот это самое ощущение — тихого, мгновенного хлопка, после которого мир резко меняется. Исчезает один и на его месте, без всякого перехода, возникает другой. Я пришла в себя на холодной, до костей пропитанной влагой земле. Первая мысль была идиотской и совершенно искренней: «Где мой кофе?» Вторая мысль была уже панической: «Где мои туфли?» Мои ноги, привыкшие к лаковым каблукам, были голыми и испачканными в чёрной земле. Туфли бесследно испарились. Как, впрочем, и асфальтовая дорожка, и скамейки, и здание офиса вдалеке, и всё остальное. Я направилась к своему дому — если его вообще можно так назвать. Старик, что приютил меня, оказался торговцем вяленым мясом. Именно он первым нашёл меня на краю деревни — грязную, растерянную, едва способную говорить. И, к счастью, не прогнал. Он научил меня всему, что нужно, чтобы тут выжить: показал, как растапливать очаг, как готовить простую еду, как резать мясо и развешивать его для вяления. Научил базовым словам — чтобы хотя бы попросить воду или хлеб, и чтобы перестали смотреть на меня, как на немую. Я старалась платить ему за доброту тем, что помогала по дому и в лавке. Пусть мои попытки вялить мясо выходили так себе — я вечно путала, сколько соли сыпать, или подвешивала куски не той стороной. Как по мне, в данной ситуации лишь бы руки были заняты делом. — Сэй Лань, — окликнули меня. Я подняла голову, только сейчас поняв, что уже дошла до самых ворот дома. Старик, что приютил меня, стоял на пороге, опираясь на трость. Он-то и нарек меня этим местным именем — Сэй Лань, — с первого дня безнадежно сломавшись о мое настоящее, «Стелла». Для него эти звуки были слишком чужды. Чжан Бо окинул меня внимательным, но добрым взглядом и приветливо улыбнулся. Вокруг его глаз и губ тут же собралась паутинка морщинок, лучиками разошедшаяся по смуглой, иссушенной ветрами коже, делая его похожим на старого, но очень мудрого барсука. Его лицо, темное и словно вырезанное из старого дерева, светилось тихим одобрением. Я коротко кивнула в ответ, попыталась улыбнуться в ответ — получилось, наверное, криво — и, распрощавшись с ним, поспешила в дом. Остаток дня растворился в привычной, хоть и дающейся с трудом, рутине. Чжан Бо, закончив с утренними делами, кивком позвал меня во двор — к длинным деревянным вешалам, где уже висели свежие, промытые и просоленные полосы мяса. Моя работа была незамысловатой: под его присмотром я переворачивала тяжелые куски, чтобы они равномернее просушивались на ветру, и отгоняла назойливых мух пучком сухой травы. К полудню мы закончили. Я отряхнула руки, липкие от соли и трав, и почувствовала приятную усталость в мышцах — ту самую, что приходит от простого, но честного труда. Чжан Бо молча сунул мне в руки глиняный кувшин с прохладной водой и указал взглядом на дом. Пришло время готовить. Это была моя территория, мой скромный способ отблагодарить его. Достав из сумки заветные мешочки, я принялась колдовать у очага. Сегодня я решила рискнуть и добавить в обычную похлебку из баранины и кореньев одну из новых специй — ароматные семена с дымным, чуть островатым запахом. Помня свои прошлые неудачи, я сыпала их осторожно, на кончике ножа, постоянно принюхиваясь и оглядываясь на дверь, словно боясь, что Чжан Бо учует мои эксперименты и покачает головой. Но всё обошлось. К вечеру дом наполнился непривычным, но на удивление аппетитным ароматом. Когда я разлила похлебку по мискам, Чжан Бо, обычно сдержанный, одобрительно хмыкнул и взял свою порцию. Мы ели молча, но в его молчании я прочла самое ценное одобрение. Возможно, я так и не стала мастером по вялению мяса, но хоть в чём-то мои старания начали приносить плоды.

***

Воздух в комнате внезапно стал тяжёлым и спёртым, будто перед грозой. Даже привычные запахи дыма и трав теперь пахли пылью и тлением. Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но циновка кололась, а одеяло, обычно такое мягкое, сегодня казалось грубым и неживым. Сон накатил не мягко, а обрушился, как мешок с песком. Меня резко бросило вниз, в полную, оглушающую темноту, где не было ни звука, ни света. Только стремительное падение. И я приземлилась. Не на землю. Во что-то холодное, вязкое и живое. Я снова была в том лесу. Но теперь он был не просто тёмным — он был гнилым. Воздух был густым, как сироп, и им невозможно было надышаться. Он вязнул в горле, отдавая вкусом медной монеты и разложившегося мяса. Деревья вокруг изогнулись в неестественных, мучительных позах, их кора сочилась чёрной, липкой смолой. Ветви не скрипели — они скрежетали, словно стискивались зубы. Влажная земля под ногами не хлюпала, а чавкала, пытаясь засосать мои босые ступни. И тишина. Такая, от которой звенит в ушах. И от этого звона в висках проступил другой звук. Едва уловимый. Ш-ш-ш… Шорох. Не сбоку. Прямо за спиной. Мои волосы на затылке медленно приподнялись. Холодок, острый как игла, пронзил спину. Я не просто чувствовала, что кто-то есть. Я чувствовала его дыхание. Медленное, мерзкое, обжигающе ледяное на своей коже. Оно обволакивало мою шею, ползло к плечу. Я не могла пошевелиться. Тело стало чужим, одеревеневшим от ужаса. Мозг кричал, приказывая обернуться, убежать, но мышцы не слушались, парализованные древним, животным страхом. Что-то коснулось меня. Не рука. Не ветка. Нечто бесформенное, студенистое и невыносимо холодное. Оно медленно провело по моему плечу, оставляя на коже ощущение обледеневшей слизи. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Горло свела судорога, не позволяющая издать ни звука. Я могла только стоять, ощущая, как эта ледяная гниль медленно, неотвратимо ползёт по моей спине, к шее, к затылку… И тогда раздался шепот. Не снаружи. Внутри моей собственной головы. Беззвучный, но чёткий, впивающийся в сознание, как раскалённая проволока. «Нашёл…» Всё внутри меня оборвалось. Я провалилась в бездну собственного крика и — — резко рванулась вверх, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег. Сердце колотилось так бешено, что боль отдавала в зубы. Я сидела на кровати, вся дрожа, с липкой от пота спиной, и дико озиралась по сторонам, не в силах поверить, что кошмар окончен. И в этой давящей, звенящей тишине после ужаса я услышала голоса снаружи. За дверью кто-то был. Старик говорил резко, на взвинченных нотах — так я его ещё не слышала. Он будто пытался что-то доказать. Второй голос — молодой, ленивый, с насмешкой. Будто он забавлялся самим разговором. — Méiyǒu? — услышала я знакомое слово. Третий — холодный, ровный: — Yīnggāi dài zǒu. Zhè lǐ bù shì tā yīng gāi de dìfāng. Я ступала почти неслышно, босыми ногами, стараясь не наступать на скрипучие доски. Под пальцами ощущалась прохладная, гладкая древесина. Добралась до двери, ведущей в общий зал, замерла. Сердце билось так громко, что я боялась — сейчас услышат не шаги, а его. Голоса не смолкали. Я медленно, очень медленно, приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы увидеть. В общем зале стояли четверо. Сначала по длинным волосам я не могла понять, кто они — мужчины или женщины. Но стоило присмотреться — все оказались мужчинами. Один из них сразу бросался в глаза. Он был в белом, прямой, почти неподвижный, будто изваяние. Его лицо показалось мне слишком правильным, даже красивым, как будто выточенным. Свет из окна цеплялся за его одежду, и казалось, будто она сама светится. Рядом стоял другой, в алом. На его лице играла лёгкая ухмылка, будто всё происходящее его только забавляло. Чуть дальше двое — один с насупленным взглядом и широкими плечами, другой — высокий и тонкий, с холодным взглядом, от которого внутри становилось не по себе. Чжан бо стоял перед ними, заслоняя вход глубже в дом. Его плечи были напряжены, но он не отступал, будто своим телом мог сдержать этих людей, если понадобится. Я замерла, не решаясь дышать громко. Казалось, воздух в доме стал гуще, а мир вокруг застыл, готовый вот-вот сорваться с места. И в эту идеальную, натянутую как струна тишину, громко и предательски скрипнула половица под моей босой ногой. Остывающие за ночь деревянные доски, ещё не забывшие дневной жар, всегда издавали такие звуки — тихие вздохи, короткие стоны, будто дом сам по себе был живым существом. Но именно сейчас, в смертельной тишине, этот звук прозвучал громче любого крика. Вот чёрт, — промелькнуло в голове с внезапной и ясной яростью. Четыре пары глаз — бесстрастные, насмешливые, холодные и суровые — синхронно, будто по команде, повернулись в мою сторону. Ухмылка на лице мужчины в алом стала лишь шире. Бесстрастное лицо человека в белом теперь было обращено прямо на щель в двери, и его взгляд, казалось, прожигал дерево насквозь. Даже Чжан Бо слегка вздрогнул и обернулся. — Сэй Лань, — позвал он негромко. Голос старика был мягким, но в нём звучала тревога, будто он не был уверен, что правильно поступает. Что ж, скрываться больше не имело смысла. Я распахнула дверь, и скрип старого дерева прозвучал как выстрел. Я застыла посреди горницы, и у меня возникло странное, жутковатое ощущение — будто я насекомое, внезапно оказавшееся под увеличительным стеклом. Они были чужими, инаковость исходила от них почти физически, как волна холода от глыбы льда. Их молчаливое присутствие висело в воздухе, плотное и незыблемое, как давление в ушах перед сходом лавины. Это было нечеловеческое спокойствие, древнее и безразличное, от которого кровь стыла в жилах.