3. Один дом, шесть судеб

«Некоторые тени слишком неподвижны. Некоторые молчания звучат громче слов. Если ты их заметил — значит, они уже смотрят в ответ.»

Я проснулась от запаха — чего-то горячего, рисового, с лёгким пряным дымком. Он тянулся сквозь тонкие перегородки, стелился по полу, как ранний туман. Я лежала, не открывая глаз, в тишине, к которой постепенно вплетались звуки чужого дома: скрип досок, шорох одежды, кто-то что-то ставил на стол, кто-то зевал, кто-то смеялся — тихо, будто в полголоса, чтобы не разбудить остальных. Комната была просторнее, чем у торговца старика. Пол выложен древесиной тёмного цвета, стены отделаны матовой бумагой, из-за которой свет просачивался мягко, словно разбавленный водой. У одной стены — низкий стол, у другой — узкий шкаф, на котором лежала стопка чистой одежды. Возле циновки — сложенные сандалии и моя сумка, аккуратно поставленная в угол. Всё выглядело… слишком аккуратно, как в гостиничном номере, в который ты вошёл впервые и всё ещё боишься нарушить чужой порядок. Я поднялась. За стеной уже кто-то разговаривал. Не разобрать слов — то ли говорили быстро, то ли я просто ещё не привыкла к их интонациям. Прислушалась. Один голос — весёлый, звенящий, с лёгкой хрипотцой. Второй — глуховатый, сдержанный, как будто человек не любил говорить. Чуть позже — голос третий, женский, мягкий, но уверенный. Я вышла в коридор. Дом оказался больше, чем я думала. Восточный стиль угадывался в каждой детали: раздвижные двери, резные вставки на стенах, бумажные фонари под потолком. В центре — просторный общий зал, куда уже стекались обитатели. На столе дымилась каша, стояли чашки, бамбуковые палочки, плошки с соленьями. Кто-то уже ел, кто-то только подходил. Я старалась не смотреть слишком пристально, но всё равно ловила обрывки: высокая девушка с чёрными волосами поправляла повязку на руке — казалась самой уверенной из всех, была Джоана ; рядом с ней — парень в очках, сосредоточенный, будто всё время был чем-то занят мысленно, Коул кажется. У дальней стены сидели двое — парнишка лет шестнадцати и другой постарше, тот, что говорил реже. Тиан и Элиот. Они ели молча, но не напряжённо — скорее привычно. И ещё один. Он сидел у стены, отдельно от всех. Спиной к свету. Лицо — в тени, но я всё равно уловила выражение. Не враждебность — скорее отчуждение. Он не прикасался к еде, не вступал в разговор, не смотрел ни на кого. Когда я вошла, его взгляд лишь скользнул по мне — и сразу ушёл в сторону. Как будто я была просто пустым местом в пространстве. Я прошла дальше, стараясь не выдать интереса. Присела к столу. Каша была горячей, чуть солоноватой, с лёгким ароматом чеснока и водорослей. Внезапно — вкус родной пищи. Никто не говорил со мной прямо, но я ощущала: за мной наблюдают. Наблюдают — и ждут. Я не сразу решилась заговорить. Сначала просто ела, наблюдая, как остальные обживаются в этом утре. — Добро пожаловать в наш "курортный" центр, — нарушил молчание Коул с едва заметной ухмылкой. Он сидел напротив, чуть откинувшись на скамью, положив локоть на стол и с каким-то лениво-насмешливым выражением. Казалось, он здесь уже достаточно давно, чтобы иронизировать, но не настолько, чтобы привыкнуть. — И правда. Пища, крыша над головой, компания… почти как в лагере. Только вот выйти за ворота — себе дороже, — добавил другой голос. Светловолосый, почти рыжий парень с добрыми, немного уставшими глазами. — Я — Элиот, напомню тебе. Вчера ты как пришла закрылась в комнате, должным образом познакомиться не получилось. — Прости, — тихо сказала я, чувствуя себя неловко. — Было слишком много всего. — О, мы все это проходили, — легко отозвался он, подвинув мне блюдце с ещё тёплой лепёшкой. — Я, например, первые два дня вообще думал, что это реалистичный сон. А потом укусил себя до крови и понял: нет, фигня эта всё-таки настоящая. — А ты? — спросил Коул, прищурившись. — Есть имя? Я вчера тоже, как видишь прослушал. — Сэй Лань, — ответила я, и снова странное ощущение — будто говорю чужое, но уже немного знакомое имя. — Звучит красиво, — откликнулась Джоана, появляясь в дверном проёме с чашкой в руках. — Сэйя, да? Можно так? Я кивнула. Она села рядом, положив аккуратно палочки рядом с чашкой. — Тут неважно, какое у тебя было имя раньше, — продолжила она. — Мы здесь как будто… с чистого листа. — Но всё равно тянет его заполнить, — пробормотала я. — Вот ты и начала, — мягко улыбнулась Джоана. Некоторое время мы ели молча. Я ловила взгляды, движения — как Элиот посмеивался над чем-то сам с собой, как Коул то и дело поглядывал на дверь, будто ждал кого-то, как Джоана всё держала под контролем, незаметно для остальных подбирая пустые плошки. — А сколько всего... нас? — спросила я наконец, осторожно. — Здесь. — Сейчас — шестеро, — ответила Джоана. — Но было больше. Некоторые исчезли. Других успели найти, как тебя. Есть ещё один, — она кивнула на фигуру в углу комнаты. — Он здесь дольше всех. Я обернулась. Юноша с тёмными волосами сидел у окна, спиной к нам, почти не шелохнувшись с тех пор, как я его впервые заметила. Бледный, худощавый, будто бы выцветший. — Он из нашего мира? — Да, — отозвался Элиот. — Небожители нашли его первым. Но он не особо говорит. Почти не спит, почти не ест. Сначала думали, может, просто испугался. Но он… как будто не от мира сего. — Его не звали по имени? — Он его не сказал, — пожал плечами Коул. — Или не захотел. Иногда я зову его «Тень». Он не возражает. — Вы думаете… с ним что-то не так? — А с нами всё так? — хмыкнул Коул. Наступила короткая тишина. Элиот подался вперёд, облокотился на стол: — Слушай, это всё страшно, но не нужно сразу думать о худшем. Просто… держись ближе к нам. Особенно по ночам. И не выходи одна во двор, пока не привыкнешь. — Ты говоришь так, будто… — я запнулась, — будто здесь и правда опасно. — Потому что так и есть, — вмешалась Джоана, спокойно. — Здесь тихо, но это не значит, что безопасно. — Особенно, если верить местным байкам, — вставил Элиот и попытался рассмеяться, но смех вышел натянутым. — Каким байкам? — Про тех, кто долго оставался один после появления портала, — ответил Коул. — Говорят, такие начинают меняться. И если снаружи ничего не видно, то внутри… у них всё гниёт. Я снова перевела взгляд на фигуру у окна. Он не шевелился. — Ну ладно, — подытожил Элиот, хлопнув ладонями по коленям, — мы тут живём, а не умираем, правда же? Пошли, покажу тебе, где у нас вода, и как тут вообще всё устроено. Я кивнула. Но прежде чем встать, снова взглянула в сторону окна. Юноша по-прежнему сидел спиной. Только теперь мне показалось, что его плечи едва заметно дрожат. От ветра — или от чего-то другого. Двор оказался не таким уж и большим, но уютным — со всех сторон окружённый высокими стенами, поросшими плющом. Узкая калитка вела к саду, где росли деревья с длинными гнущимися ветвями, и дальше — к самому краю, куда вела каменная дорожка. Там плескалось небольшое озеро, больше напоминающее пруд, заросший водорослями и лотосами. — Вот откуда звук, — пробормотала я. Плеск я слышала ещё вчера, когда только прибыла — тогда он был похож на нечто странное и тревожное. Сейчас же он звучал мягко, почти умиротворяюще, будто обещая, что в этом месте всё идёт своим чередом, несмотря ни на что. — Здесь тихо, — сказал Элиот, отступая в сторону. — Хорошее место, если хочется подумать. Или поплакать. Или нарисовать карту местности на обратной стороне миски. Я усмехнулась. Он пожал плечами: — Мы все тут свои ритуалы завели. У каждого — что-то своё. Джоана любит пересаживать растения у стены, Коул точит ножи, будто мы в военной экспедиции. Я, ну... я в основном просто хожу кругами. А ты? Придумала, чем заняться? — Наверное… да, — тихо ответила я. Слова повисли в воздухе, не требуя продолжения. Я не знала, чем именно займусь — просто хотелось сохранить эту паузу, эту тихую точку в чужом мире, где никто пока ничего не требует. Из-за поворота появилась Джоана — в одной руке она держала стопку свёрнутых листов, в другой — небольшой мешочек с углём. — Думаю, тебе это может пригодиться. — мягко сказала она. Она присела рядом, протягивая мне листы. — Иногда просто нарисовать или написать что-нибудь помогает. Даже если это ерунда — чёрточки, спирали, закорючки. Голова становится легче. А если повезёт — и душа тоже. Я приняла бумагу, промямлила «спасибо» и вдруг ощутила странную благодарность. Не за бумагу, не за слова — за то, что никто не пытается меня «развеселить» или вытянуть наружу. Просто дают пространство. Джоана кивнула, будто что-то поняла без слов, и неспешно ушла по дорожке к зарослям плюща. Я уже собиралась развернуть лист, как раздался знакомый голос: — О, терапия через рисунок, — усмехнулся Коул, подходя сзади. — Следующим этапом будет коллективный хор из травмированных душ и глиняная скульптура «моё внутреннее я». Такая наша Джоана. Я скосила на него взгляд, но он только пожал плечами и прищурился: — Хочешь по-настоящему успокоиться — нужна сигарета. Лучше две. Но у нас тут заведение без вредных привычек. Пауза. — Хотя если очень попросишь, могу приберечь одну на чёрный день. Первая бесплатно. — Щедро с твоей стороны, — пробормотала я. — Я альтруист, — фыркнул он и, махнув рукой, ушёл в сторону дома. Элиот последовал за ним, свистнув что-то весёлое, будто хотел развеять повисшую в воздухе тень. Я осталась одна. Развернула лист и поднесла к нему уголёк. Несколько секунд просто смотрела на белую поверхность, как будто она собиралась заговорить первой. Потом всё-таки провела первую линию. Я подумала о подруге — о её голосе, когда она восторженно рассказывала мне о каком-то китайском романе, полном духов, богов и трагедий. О том, как она шутила, что если уж и попадать в другой мир, то только туда — «там хотя бы красиво». Тогда я смеялась. Теперь как-то не до смеха. Не дневник — не совсем. Я не выводила «дорогой дневник» и не пыталась выразить чувства. Просто записывала то, что помнила. Коротко, без украшений. Сюжет, который когда-то пересказывала мне подруга — увлечённо, с огоньком в глазах, будто он был важен, будто он что-то значил. Я записала о храме, разрушенном и восстановленном, о мужчине, который всё терял и всё равно продолжал идти вперёд. О другом — сильном, странном, будто бы всегда стоявшем в тени. Об их встречах, которые были похожи на судьбу. Я старалась не называть имён, не описывать прямо. Так, как будто пересказываю старую легенду, услышанную в детстве. Мне было важно это зафиксировать — пока память ещё держит образы. Пока не начала забывать, что это вообще было. Потому что если я забуду — тогда это будет значить, что я действительно здесь. Что того мира больше нет. А я… я пока не была к этому готова. Когда закончила, перевернула лист и прижала ладонью. Словно хотела спрятать, оставить только для себя. Тихий плеск озера вернул меня в реальность. Я снова подняла голову и посмотрела в гладь воды. И подумала, что, может, я и правда заведу дневник. Не ради памяти — ради разума. Чтобы не потерять себя. Дом словно выдохнул — вместе с закатом. Свет фонарей стал мягче, разговоры стихли. По коридорам постоялого двора поползла полудремота: кто-то зевал, кто-то перекладывал вещи, кто-то на ходу потягивался. В большой комнате разложили маты — кто-то уже устроился на ночлегу себя, другие ещё что-то шептали вполголоса в зале. Запахи ужина всё ещё держались в воздухе, смешавшись с древесной пылью, лёгкой прохладой и остатками дневного солнца, спрятанного в стенах. Я сидела у себя, но сна не было. Непонятная тревога то и дело всплывала на поверхности ощущений — не громкая, а липкая, как плёнка на воде. Не страх, не беспокойство… просто лёгкое внутреннее дрожание, будто кто-то провёл пальцами по стеклу, но я не услышала звук, а только почувствовала. Поднявшись, я тихо вышла в коридор. Доски под ногами пружинили почти неслышно. Хотелось просто пройтись, будто можно таким образом вытрясти из себя этот зуд. На повороте я замерла. У дальней створки окна стоял кто-то. Тихо, неподвижно. Окно было открыто, и слабый ветер рябил его рукава, словно ткань шевелилась сама по себе. Он стоял боком, не двигаясь, словно прислушиваясь — не к звукам, а к чему-то за пределом. Лицо скрыто тенью. Молчаливый. Тень. Тот самый. Я вспомнила, как за завтраком он ни разу не поднял глаза, как ел медленно, машинально, будто не чувствовал вкуса. Тогда это казалось просто замкнутостью. Но теперь… Я сделала полшага вперёд. Доска хрустнула — еле-еле, но достаточно. Он сразу повернулся. Не резко — наоборот, медленно, почти лениво, но с такой точностью, будто услышал меня не ушами. Наши взгляды пересеклись. Его глаза — тёмные, почти стеклянные. Без страха, без удивления. И он ушёл. Не сбежал, не скрылся — просто повернулся и шагнул прочь, вглубь коридора, растворяясь в тенях, как будто и не было. Я осталась стоять. Тишина снова легла на дом, но теперь она стала другой. Плотной. Настороженной. Я вдруг почувствовала, как внутри всё сжимается — на секунду — как от холода или запаха чего-то испорченного. Но запаха не было. Только воздух, немного вязкий. Как будто комната слишком долго стояла закрытой. Я вернулась в свою комнату, всё ещё ощущая его взгляд, гулять расхотелось. Я спала плохо. Сны пришли рваными, кусками, как мятая бумага с неразборчивыми чернилами. То я была одна в чёрной комнате, и кто-то шептал за спиной, то бежала по бесконечному мосту, а внизу тянулась густая пустота. Несколько раз просыпалась, переворачивалась с боку на бок, пыталась унять дрожь, но всё было не то. Я проснулась не потому, что выспалась. Просто стало слишком шумно. Голоса внизу звучали с самого утра — не громко, но достаточно, чтобы пробить сквозь остатки сна. Слова были глухими, неразборчивыми, но интонации — слишком чёткими. В них не было суеты, зато чувствовалась чья-то усталость, раздражение и деловитость. Как будто кто-то выполнял рутинную, неприятную обязанность. Я села на постели, обняв колени. За окном небо уже начинало светлеть, но солнце ещё не поднялось. День только собирался начаться, а я уже знала — что-то происходит. Спустившись босиком, на цыпочках, я выглянула из-за угла. Внизу, у входа, стояло уже знакомый мужчина. Высокий, в опрятной бело-красной мантии, с длинными собранными волосами и серьёзным лицом, знакомым мне по недавней встрече. Фэн Синь. Один из шести небожителей, которые забрали меня из деревни. Тогда он казался деловитым и строгим. Сейчас — просто уставшим. Он держал в руках свиток и пачку бумаг, которые поочерёдно передавал Джоане. Та кивала, пересчитывая листы, и время от времени переглядывалась с Коулом. — Проверка? — прошептал сзади Элиот, тоже выглядывая из коридора с растрёпанными волосами и одеялом на плечах. — Похоже на то, — ответила я так же шепотом. — Они так иногда делают. Без предупреждения. Иногда один приходит, иногда пара. Заполняют что-то, осматривают нас и просто проверяют как мы тут. Уносят бумаги, уходят. Я кивнула. Но было в этом утре что-то не так. Фэн Синь говорил чётко, сухо, без лишних слов. Казалось, он торопится — не столько из-за нас, сколько из-за других, более важных дел. В какой-то момент он бегло оглядел всех, кто был в комнате, затем посмотрел в сторону дальней двери. Там, где жил тот самый молчаливый юноша. Он чуть нахмурился, но не сказал ни слова. Лишь быстро подписал ещё один свиток, что-то велел Джоане и пошёл к выходу. Бумаги остались на столе. Несколько. Одна из них — с красной печатью — лежала отдельно. — Он будто специально не смотрел туда, — прошептала я, чуть нахмурившись. — Заметил, но проигнорировал. — Может, он его уже видел раньше, — пробормотал Элиот. — Или не захотел видеть. Небожитель вышел, дверь за ним закрылась. И осталась утренняя тишина — зыбкая, как след от капли на воде. Мы с Элиотом спустились вниз, когда всё уже немного утихло. Джоана уже приводила всё в порядок — собирала лишние чашки, поправляла плед на спинке скамьи. — Утро доброе, — тихо сказал Элиот, кутаясь в одеяло, но Джоана всё равно услышала. — Доброе. Нам, кстати, — она кивнула в сторону стола, — оставили вот это. Немного личных денег. На случай, если поедем в ближайший город , он примерно в часе пути от нас. Там можно будет купить одежду, бумагу, мелочи. Я подошла ближе. На столе лежал небольшой мешочек — не тяжёлый, но внутри что-то тихо звякнуло. Серебристо-белые монеты с квадратным отверстием в центре. Я видела такие у местных — и у Чжан бо, и у остальных торговцев в деревне. — Юйцянь, — сказала Джоана, заметив мой взгляд. — Так у них называется валюта. Её выдают как часть поддержки. Это немного, но должно хватить на нужное. — А что ещё он оставил? — спросил Элиот, подходя ближе. — Какие-то указания. — Джоана не выглядела особенно заинтересованной. — Стандартное: сохранять осторожность, избегать дальних прогулок, особенно ночью. Не приближаться к местам с нарушенной аурой. Контактировать с местными — по минимуму. А, и к вечеру привезут новую поставку продуктов. Он сказал, что добавят мыло и бинты. Видимо, они считают, что мы тут подрались, — она усмехнулась. — Слишком много сарказма в твоём голосе для тебя, — сказал Элиот, но Джоана только покачала головой и удалилась вглубь дома, неся с собой поднос с чашками. Мы остались вдвоём. Я посмотрела на бумаги. И, конечно, не удержалась. — Думаешь, она будет против, если мы... просто взглянем? — Только если ты начнёшь грызть их от любопытства. — Элиот осторожно перелистнул верхний лист. — Вот эта, с красной печатью. Выглядит официально. Почерк как у врача, который сам не может потом разобрать. Я опустилась рядом, наклонилась, и сердце у меня слегка сжалось. На листе были строки, отпечатанные чётко, жирными иероглифами. И под ними — столбцы описаний, категорий, примечаний. В шапке значилось: «Памятка для выявления признаков искажения духовной оболочки у прибывших извне». — Звучит... не очень обнадёживающе, — пробормотал Элиот, хмурясь. А я уже чувствовала, как внутренне собираюсь. Как будто что-то щёлкнуло. Словно всё, что казалось странным, тревожным, наконец начало складываться в одну цепочку. И что-то в этой памятке было о нас. О таких, как мы. Мы переглянулись с Элиотом — он кивнул, будто говоря: «ну давай уж, если хочешь». Я медленно провела пальцами по заголовку, стараясь сдержать волнение. Под заголовком шли строки, разбитые по пунктам. Я читала бегло, глазами, выхватывая главное. 1. Нарушение сна, тревожные или искажённые сны, частая бессонница. 2. Нестабильность ауры: резкие скачки духовной активности, сопровождающиеся перепадами настроения или физической слабостью. 3. Чужеродные образы в восприятии: видения, голоса, восприятие несуществующих сущностей. 4. Затруднённая адаптация к окружающему пространству. Невозможность удерживать концентрацию, навязчивые состояния. 5. В случае проявления любого из признаков — срочно изолировать под наблюдение. При наличии двух и более — провести проверку на начальную стадию коррозии. Я чувствовала, как с каждым пунктом спина напрягается сильнее. Что-то в этих строках отзывалось слишком близко. Как будто они писали это про меня. Или про кого-то вроде меня. Или про нас всех. — Прямо как анкета в поликлинике: «Часто ли вы чувствуете тревогу? Видите ли вы голоса?» — Элиот попытался пошутить, но голос у него был не таким уж весёлым. Я сглотнула, не отводя взгляда от листа. — Здесь ещё есть... — Я перелистнула страницу. Там шёл перечень стадий «поражения» и условий, при которых возможно заражение окружающих. Один пункт особенно зацепился за взгляд: «Прогрессирующее искажение влечёт за собой риски вторичного заражения при близком контакте. На последней стадии субъект теряет индивидуальность, проявляет агрессию, нарушает физические законы мира». — Они нас сканируют на... что, духовную гниль? — Элиот отстранился, как будто бумага могла обжечь. Я не ответила. В голове уже роились мысли. Вот почему им так важно было найти нас всех. Почему они не оставляют попаданцев просто жить где-нибудь в деревне. Это не просто забота. Это — предосторожность. — Эй, — Элиот тронул меня за плечо. — Всё в порядке. Мы живы, да? Пока — точно. Не паникуй. Он не знал, что я уже неделю почти не сплю, что каждый сон как тонкий лёд, под которым скользит что-то чужое. Что иногда мне кажется, будто я помню этот мир раньше, чем попала в него. Когда он ушёл, я осталась у стола. Бумаги шуршали под пальцами. Я снова посмотрела на заголовок. «Памятка...» Как будто я — не человек, а временное явление. Подлежащее наблюдению и, возможно, — устранению. Я отложила бумаги, как будто они могли жечь пальцы, и села обратно, обняв себя за плечи. Вокруг было тихо, только ветер рябил занавеску у приоткрытого окна. Где-то вдалеке кричала птица — резкий, чужой звук, который будто подчёркивал: я здесь не дома. Это просто стресс, — повторила я себе мысленно. Нормальная реакция. Полная смена реальности, язык, незнакомые лица, невозможность вернуться. Разумеется, мне снятся странные сны. Разумеется, я путаюсь в себе. Это не коррозия. Это просто человек, который не справляется. Я вжалась в спинку стула, прикрыла глаза. Ты не разваливаешься. Ты просто не знаешь, как жить в этой новой жизни. Это не болезнь. Это не... не оно. Я прикусила губу. Знала бы я, что именно оно — может, было бы легче. А так — просто строки в памятке, слишком похожие на мои ощущения. Хватит. Всё, хватит. Ты проснулась от разговоров, не от голосов в голове. Ты не видишь чудовищ. Ты просто устала. Всё, что ты чувствуешь — это нормальный испуг. Перегрузка. Эмоции, а не искажение. Я снова взглянула на бумаги — и быстро отвернулась. Руки дрожали, хоть я и сжимала их в кулаки. Ты просто человек в чужом мире. А не чужое в теле человека. Пусть пока это будет правдой. Я слышала, как скрипнула дверь. Не сразу обернулась — боялась, что на лице всё ещё осталась та же бледность, которую видела в отражении окна. Но голос был знакомый: — Не подумай, я не следил. Просто сигарету забыл на подоконнике. Коул стоял в проёме, опершись плечом о косяк. В его руке действительно была та самая самодельная сигарета, которую он обычно неторопливо курил во дворе. Он взглянул на меня — долго, прищуренно, с тем вниманием, которое обычно прятал за сарказмом. — Всё в порядке? — спросил он после паузы. Тон был нарочито равнодушным, будто говорил о погоде. Но я почувствовала: он заметил. Что-то — в осанке, в взгляде, в дыхании — выдало меня. Я попыталась улыбнуться. Получилось плохо. — Просто... тяжёлое утро. Он кивнул, будто это объясняло всё. — У всех такие бывают. У кого-то — в первый день, у кого-то — через месяц. Не переживай, ты не уникальна в своих срывах. Даже Элиот как-то чуть не разревелся, когда мышь пробежала мимо кровати. До сих пор отрицает. Я хмыкнула. Тихо, но искренне. Коул чуть улыбнулся краем губ, сел на соседнюю скамейку и закурил. — Слушай, если когда-нибудь захочешь... ну, не знаю, выговориться, побить что-нибудь, покричать в подушку — можешь сказать. Я не самый плохой слушатель, даже если делаю вид, что всё это чушь. Он выдохнул дым, глядя в сторону. Я смотрела на него — в этом молчании, в этой сдержанности была своя сила. — Спасибо, — сказала я просто. — Не за что. Главное — не замыкайся. Этот мир сожрёт таких, кто слишком глубоко уходит в себя. А ты, похоже, из тех, кто легко тонет в мыслях. Он встал, слегка подтянул ворот рубашки и добавил: — И да, если решишь сбежать в город — не забудь прихватить меня. Я всегда за прогулки в хорошей компании. И с этим ушёл, оставив за собой лёгкий запах дыма и ощущение… тепла. Когда шаги Коула затихли в коридоре, я ещё немного посидела, прислушиваясь к тишине. Она снова стала густой, вязкой, как ранним утром. Но теперь — не такой пугающей. Я перевела взгляд на скамейку рядом. Там, аккуратно положенная на дощатое сиденье, лежала та самая самодельная сигарета. Видимо, он всё-таки не забыл — просто оставил специально. Уголки губ чуть дрогнули. — Хитрый, — пробормотала я вслух, не без благодарности. Сигарета была странной, скручена неровно, пахла не только табаком, а чем-то травяным. Может, и не затянулась бы ею, даже если б решилась. Но сам жест — заботливо незаметный, по-коуловски лаконичный — оставался со мной дольше, чем запах дыма. Я взяла её в руки, повертела между пальцами и положила в корман кофты. Просто чтобы знать, что она там есть. Что, может быть, мир ещё не совсем вышел из-под контроля.