4 глава. Невидимая.

Школа гудела, как растревоженный улей. Хлопали двери, визжали стулья, мальчишки смеялись, кто-то делал перекличку на весь коридор. Вика шла по нему, как через задымлённое поле. Мимо, сквозь неё — локти, портфели, громкие фразы. Её будто не было. В классе она села за последнюю парту, достала тетрадь. В голове — тишина, не оставляющая места ни задачам, ни грамматике. Только одно: домой не хочется. Учительница вызвала её к доске. — Вика, примеры с причастием, пожалуйста. — «Девочка, уставшая от всего…» — начала она, и сама споткнулась на слове. — Не «от всего», а от чего-то конкретного, Виктория, — поправила учитель. Но Вике было всё равно. Когда она вернулась за парту, на её тетради лежала сложенная вчетверо бумажка. Она знала — не открывать. Но открыла. «Хорошая грудь. Аж глаз режет». Вика замерла. Кровь бросилась в лицо. В классе кто-то хихикнул. Она медленно скомкала записку, спрятала под учебник и выпрямилась. Лицо — спокойное. Внутри — как будто наступили. На перемене она пошла в туалет. Захлопнула дверь кабинки, села прямо на крышку унитаза и уткнулась лицом в ладони. «Тихо. Тихо. Не плакать. Сейчас нельзя. Она вышла. Она подняла голову, посмотрела в зеркало над раковиной. Свет был холодный, стекло тусклое. — Ты справишься, — прошептала. — Должна. На следующем уроке она не слышала ни слова. Вика смотрела в окно. Внизу — двор, дети, снег. Внутри — чужая жизнь, и её как будто нет. Никто не спрашивал, как она. Никто не знал, что вечерами она кормит четырёх взрослых парней и драит за ними пол. Что боится ночи. Что не верит замкам. Она знала только одно: отсюда нужно тянуть до вечера. А потом — хоть немного подышать перед тем, как снова зайти в свою крепость, где стены давят с обеих сторон. После последнего урока все ринулись в гардероб — с криками, толкотнёй, пиханием локтями. Вика вышла последней. Медленно застегнула пальто, накинула вязаный шарф и вместо того, чтобы повернуть к остановке — свернула в сторону дворов. Воздух был промозглым, с запахом дыма и мокрого снега. Снег валялся грязными лепёшками на тротуаре, отовсюду капало. Мимо проехал грузовик, облепив её брызгами, но Вика не вздрогнула. Шла, будто на автопилоте. Она прошла старый детский сад, огороженный решёткой, затем — пустую спортплощадку. Села на деревянную лавку возле гаражей. Никого. Только ветер, гулкий, свистящий в закоулках. Вика достала из рюкзака яблоко. Надкусила — кислое, сочилось по пальцам. Она прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. — Долго ты за мной шла, — вдруг раздался голос сбоку. Она вздрогнула. На асфальте стоял он. Тот самый парень. Тот, кто вчера подобрал её авоську, когда всё рассыпалось. — Что? — Вика резко встала, будто щит подняла. — Что тебе надо? Турбо ухмыльнулся. — Да не паникуй. Просто видел, как ты от школы свернула. Думаю: не домой же? И правильно думаю. Чего там делать, да? Он смотрел прямо, слишком прямо. Глаза — как бритвы. Но что-то в нём было такое… неуловимо спокойное. — Ты меня преследуешь? — Вика напряглась, как пружина. — А ты думаешь, кто ты такая, чтоб тебя преследовать? — он хмыкнул. — Просто интересно стало. Ты же Руса сестра. Никто не верит, что у него вообще сестра есть. Он всё как будто только с мужиками живёт, а тут ты — с авоськой, в пыльных ботинках. Вика отвела взгляд. — Ты с ним из «Универсама»? — спросила после паузы. Турбо кивнул. — Слышь, если хочешь, я уйду. Ты выглядишь так, будто на ножах живёшь. — Уходи, — сказала она. Он не сдвинулся. — А ты правда каждый день сама с жратвой таскаешься? — А тебе какое дело? — Да никакого. Просто… — он почесал затылок. — Видел, как ты идёшь. Спина согнута, пальцы красные. Мелочь, а запомнилось. Тишина. — У тебя губы синие, — добавил он. — Ты вся как лёд. И сидишь, как будто уже умерла. — Я просто… — Вика прикусила губу. — Я просто не хочу домой. Он сел рядом, не касаясь, не вторгаясь. — Я не знаю, кто ты, — тихо сказала она. — И не доверяю. Но рядом с тобой не так страшно. Почему? Турбо пожал плечами. — Может, потому что я не брат твой? Она рассмеялась. Сухо. Слишком быстро. Но это был смех. — Я тебя не боюсь, — выдохнула она. — А зря, — ответил он. — Я плохой. Она посмотрела на него. И впервые — по-настоящему. — Тогда это не ты. Они сидели на лавке, как будто время остановилось. Двор замер, звуки растворились. Лишь ветер гнал по асфальту кусок фантика. Вика вдруг выдохнула — коротко, резко, как будто до этого не дышала. И заговорила. В голосе — пустота, будто она выкидывает слова, не думая. — Утром снег был… потом всё растаяло. Промокла. Она замолчала, на секунду посмотрела на Турбо, потом снова: — На алгебре двойку получила. Опять. Учительница вечно орёт. Её, кажется, никто не любит. А на обед в школе была каша. Перловка. Никто её не ест. Даже Саян не ест, а он ест всё. Я забыла зонтик. И ручка потекла, пальцы синие. И я… я устала. Он не перебивал. Просто смотрел. Глаза у него были не такие, как вчера — не острые. Глубокие. Угрюмые. Понимающие. В них не было жалости — только тишина. Вика замолчала. Смотрела на трещину в асфальте, будто в пропасть. — Кто тебя довёл? — резко спросил он. Она замирает. Голова чуть дёрнулась. Словно выстрелом оглушило. — Никто, — сказала тихо. — Я просто… живу так. Он усмехнулся. Не зло. Грубо, но почти ласково. Как будто привык говорить так с теми, кого ценит. — Ты врёшь плохо, — сказал. — Учись. Или молчи. Она посмотрела на него. Прямо. И снова — не испугалась. — Может, я и правда плохо вру, — тихо сказала. — Но ты ведь тоже не такой страшный, как хочешь казаться. Он чуть прищурился, но не ответил. Потом достал из кармана дешёвую жвачку, сунул ей в руку. — За двойку, — буркнул. — Не умирай. Вика взяла. Улыбнулась. Самую крошечную улыбку. Её почти не видно — но она была. Вика чувствует, как по спине проходит холодок — словно чья-то тень легла на них. Гул мотора. Из-за угла, выруливая резко, появляется тёмная «Волга». Старая, но вычищенная до блеска. Она тормозит слишком быстро. Двери распахиваются. Из машины выходят два парня — высокие, в чёрных куртках. Незнакомые. Лица жёсткие. Не местные. Турбо, который секунду назад жевал жвачку, резко напрягается. Всё тело — как струна. Он резко, тихо: — Уходи. — Кто это? — Сказал — уходи. Быстро. Через вон тот двор. Он кивает в сторону узкой тропинки между гаражами. — Если что — ты меня не знаешь. Поняла? Сердце Вики грохочет. Она пятится. Пальцы судорожно сжаты в кулаки. Один из парней замечает её. И, как по команде, ухмыляется: — Э, киса, ты с ним? Турбо встаёт. Одним движением — перед Викой. Как стена. Голос его — хриплый, злой: — Она не с нами. Свалите. — Слышь, ты кому говоришь так, щенок? — Ясно кому, — бросает Турбо. — Вали отсюда, пока целый. Парни приближаются. Один делает шаг вбок, будто пытается обойти. Другой — уже выкручивает шею, хрустнув костяшками пальцев. Турбо чуть наклоняет голову, будто смеётся, и шепчет сквозь зубы: — Псы… Завязывается словесная стычка. Маты. Угрозы. Турбо держится жёстко. Его плечи расправлены, взгляд — как нож. Но их двое. Он один. А Вика… не уходит. Стоит, как вкопанная. Глаза расширены. Сердце выскакивает. Он вдруг оборачивается. Кричит — так, как она не слышала никогда. — Вика, иди нахер отсюда! Слёзы обжигают глаза. Это не оскорбление. Он защищает. Он отталкивает, чтобы не пострадала. Вика разворачивается. Бежит. Гул в ушах. Слёзы. Шок. Рвущиеся дыхания. Позади — звуки: резкий удар, короткий крик, сдавленный стон. Но она не оборачивается. Она летит по дворам, будто за ней — пламя. Подъезд. Знакомый, облупленный. Её крепость, и её же тюрьма. Руки дрожат — не от холода. Колени подкашиваются, как у ребёнка после удара. Вика хватается за перила, делает шаг — и замирает. Он там. Стоит у стены, чуть в тени, будто часть этой ночи. Сбитый, губа разбита в кровь. Лицо злое, но спокойное. В руках — сигарета, он выдыхает дым медленно, как будто время теперь подчиняется только ему. — Ты… — шепчет она. Голос рвётся. — Ты что… Турбо смотрит. Глаза — тёмные, тяжёлые. Потом бросает окурок и подходит ближе. Останавливается в шаге. — Больше одна не сиди, — говорит он, глухо. — Не ты в этом городе охотник, поняла? Она ничего не отвечает. Только смотрит. Пытается дышать. Не получается. Он поднимает руку. Тонко, почти не касаясь — пальцами касается её щеки. Кожа у него холодная, как металл. От пальцев — дрожь по позвоночнику. — Всё нормально, малая. Всё нормально, — повторяет он, будто заклинание. Но она знает — не нормально. Внутри всё гудит. Будто где-то глубоко под землёй трещит бетон. Она стоит перед ним — испуганная, замкнутая, раздавленная — и вдруг впервые за долгое время чувствует… что жива.