8 глава. Слёзы.

Дом дышал перегаром. Пятница. С кухни несло палёным жиром и водкой. Вика спряталась в комнате ещё днём — натянула наушники, разложила тетради, пыталась делать математику. Но цифры прыгали. Голова гудела. Страх врастал в кожу. За стенкой — хлопнула дверь. Кто-то заорал. Потом — тишина. Та, которая как перед бурей. Резко — грохот. Дверь в её комнату распахивается. На пороге — Руслан. Пьяный. Красные глаза, покачивается, но держится крепко. Рубашка наполовину расстёгнута, изо рта пахнет так, что хочется закрыть нос. — Ты, — шипит. — Думаешь, я не вижу, как ты ходишь, вертишь жопой? Как на тебя смотрят? Он идёт к ней, быстро, резко. Она не успевает встать. Он хватает её за волосы, тянет вверх — не до боли, но до слёз. Она вздрагивает. Сердце стучит, как ток. — Маленькая шлюшка. Это ты во всём виновата. Слёзы подступают, но Вика не даёт им упасть. Смотрит на него снизу вверх. Внутри — пустота. — Налей мне, слышишь?! — он трясёт её за плечи. — Я не буду, Руслан… — голос слабый, как у птицы, застрявшей в сетке. — Что?! Не будешь? Ты мне тут мать, да?! — он швыряет её на кровать, но тут же отходит к стене. Бьёт кулаком в гипсокартон. — Ты нас стыдишь. Смотришь в глаза, как будто лучше нас. А сама — ничто. Без нас ты никто. Он хохочет. И вдруг — тихо-тихо. — Я… я вас всех тяну. Понимаешь, да? Он дышит тяжело. Потом, резко, уходит. Дверь остаётся открытой. Вика сидит, не двигаясь. Слёзы наконец катятся по щекам. Молча. Как по привычке. Она сбегает. Ноги голые, под майкой — дрожь. Носки не нашла — сунула ноги в ботинки на босу ступню. Пальто — где-то на стуле, в комнате, где остался Руслан. Дверь хлопнула, лестница промчалась мимо. Подъезд пах мокрой тряпкой и зимним воздухом. Улица — чёрная, шершавый асфальт будто хрустит под подошвами. Казань — чужая. Ночь — как бетон. Морозное небо висит низко, как потолок в тюремной камере. Фонари слепят. Машины прорываются сквозь улицы, не замечая хрупкую девочку, бегущую, будто от огня. Она не знает, куда. Только дальше. Только туда, где нет его дыхания за спиной. Пробежав квартал, сворачивает в сквер. Старые лавки, облупленные. Упавшие листья — чёрные пятна на бетоне. Там никого. Только ночь и город, который не спасёт. Она садится. Сначала просто сидит, сгорбившись. Потом — зажимает рот руками. И начинает плакать. По-настоящему. Без стыда. Без крика. Глухо, судорожно. Как в детстве. Как будто разрывается что-то внутри. Плечи трясёт. Воздуха мало. Слёзы горячие, смешиваются с холодом. И впервые за много лет она не боится, что кто-то услышит. Потому что в этот момент — всё равно. Она не слышит шагов. Только, будто издалека — дыхание. Шорох куртки. Кто-то надел на неё куртку. Турбо. Он стоит немного в стороне. Смотрит на неё. Долго. В глаза не лезет. Вопросов — ни одного. Просто говорит тихо, будто боится испугать: — Идём. Она не двигается. Слёзы текут ещё. Не остановить. Он не повторяет. Просто садится рядом. Молча. Плечом почти касается — но нет. Уважает границы. Просто рядом. Тепло его куртки — будто стена между ней и этой ночью. Они сидят так долго. Минут десять. Может, двадцать. Может, час. Потом она встаёт. Он — тоже. Без слов. И они идут. Квартира Турбо — запах сигарет и бензина, стены с облупленной краской, постель не убрана. Он разложил на диване одеяло. Подал ей кофту. Просто сказал: — На. Умойся, если хочешь. Вода только холодная, грелку дам. Она кивнула. Пока она мыла руки на кухне, он молча заваривал чай. Без сахара. Без разговоров. Потом ушёл в соседнюю комнату. Закрыл за собой дверь. И она впервые за долгое время — легла спать не в страхе. Не в капкане. Просто под чужим одеялом, пахнущим сигаретами, машинным маслом и — безопасностью. Сон был неровным. Тело привыкло спать настороже — как будто каждую ночь на войне. И всё же… было тепло. Тихо. Не тесно. Никто не тронул. Никто не дышал в ухо, не врывался, не касался. Вика проснулась от еле слышного щелчка — звук зажигалки. Затем — затяжка. Балкон. Она встала. Кофта Турбо ей велика — рукава длинные, пахнет она им, и от этого как-то особенно странно внутри. Проходит мимо кухни, босиком — и открывает балконную дверь. Он курит. Смотрит в темноту двора, спиной к ней. Лёгкие сгоревшие фильтры в пепельнице, худое запястье, сжатое напряжением. Он не оборачивается. Просто говорит: — Не могла уснуть? Она молчит секунду. Потом: — Уснула. Просто проснулась. Спасибо. Он выдыхает дым. И медленно поворачивается. Не улыбается. Просто смотрит. — За что? — За… за то, что… — она замялась, потом выдохнула, — что не спрашивал. И… что дал уйти. И прийти. И не тронул. Он гасит сигарету. Говорит очень тихо: — Я не из тех, кто берёт силой. И мне плевать, кто тебе кто. Если хочешь — я рядом. Если нет — скажешь. Я исчезну. Он смотрит в её глаза. — Поняла? Она только кивает. А потом неожиданно — кладёт голову ему на плечо. На секунду. Просто чтобы почувствовать, что живёт. Он не двигается. Не трогает в ответ. Только чуть склоняет голову ближе — будто защищает собой от ветра. И они стоят так. Молча. Среди ночной Казани, сигаретного дыма и городского шороха. Она вернулась в комнату — всё ещё в его кофте, тёплой и чуть тяжёлой от чужого запаха. Укрылась одеялом, свернулась, как кошка, и почти сразу провалилась в сон — глубокий, без снов, без страха. Впервые за долгое время. Утро. Тусклый свет сквозь занавески, гул машин внизу, тонкий запах чая и сигарет. Она открыла глаза — и сначала не поняла, где. Комната Валеры. Чисто. Холодно. На столе — стакан с чаем. Он сидит у окна, куртка на нём уже надета, сигарета в пальцах. Увидев, что она проснулась, спокойно говорит: — Заварил чай. Пей, пока тёплый. Потом отведу тебя обратно, если хочешь. Она не отвечает. Только садится на кровати, натягивая на себя одеяло, и смотрит на него — долго, молча. Как на человека, который умеет быть рядом и не разрушать. Она берёт стакан — горячий, обжигает ладони. Привычный вкус — чёрный, терпкий, с кусочком сахара на дне, как дома, только без страха. — Спасибо, — говорит она тихо. Он только кивает. Садится напротив, кладёт сигарету в пепельницу, смотрит на неё сквозь лёгкий дым. — Ты часто так убегаешь? — спрашивает он спокойно. Без давления, без насмешки. Она опускает глаза в чай: — Нет. Первый раз. — И правильно, — отвечает он. Пауза. — Хреново, когда дома хуже, чем на улице. Она резко поднимает взгляд. Он говорит это не сочувственно, не жалостливо. Просто как факт. Он понимает. — Я никому не скажу, — добавляет он. — Даже своим. Даже Зиме. Она кивает. Сжимает стакан. — Мне просто… страшно, — вырывается у неё. — Всё время. Даже когда тишина — страшно. Он молчит. Потом берёт свой стакан, делает глоток. — Страх — это нормально, — говорит он. — Главное — чтоб не стал твоим хозяином. — А если уже стал? — Значит, пора ему объявить войну. Она впервые чуть улыбается. Совсем чуть. Как будто изнутри, сквозь трещину. Он замечает, но ничего не говорит. Только смотрит. Долго, внимательно. Мягко. — Хочешь — потом заходи, — говорит он. — Просто посидеть. Без базара. Она кивает. И вдруг — без слов — протягивает руку через стол, касается его пальцев. На секунду. Потом убирает. Он не удивляется. Только снова берёт сигарету. — Чай не остыл? — Нет. Тепло. Тепло. Впервые за долгое время. Возвращение домой — как шаг в ловушку. Подъезд пахнет мокрой тряпкой и старым табаком. Дверь приоткрыта. Это уже плохо. Вика толкает её медленно, будто надеясь раствориться в воздухе. Но внутри — тишина перед бурей. На кухне Тимур сидит за столом, курит, дым поднимается в потолок, будто петля. Руслан стоит у окна, спиной, но поворачивается сразу. В его глазах — ярость. — А ну, иди сюда. Она замирает. — Сюда, я сказал! Она заходит, снимая ботинки и мужскую куртку. Внутри дрожь, но лицо — камень. Тимур встаёт первым, голос тихий, но режущий: — Где была, принцесса? У Турбо? Ночь провела у бандюка? — Да пошла она у него, Тимур, — перебивает Руслан, — думает, если юбкой пошевелила, ей всё простят. А мы потом, блядь, из-за неё! Он резко хватает её за руку — сила в пальцах, как железо, дёргает ближе. — Ты что, нас позорить решила, а? Чтоб тебя на районе по кругу пустили? — Отпусти! — выкрикивает она. Но Тимур уже рядом, наотмашь — по щеке. Не в полную силу, но звонко. — Не ори. Соседи не глухие. — Мразь, — прошипел Руслан. — Ты думаешь, мы тебя не любим, да? Любим. Только ты — тупая. Не понимаешь, куда лезешь. Он приближается, в упор, дыхание — в лицо. — Мы ж тебя от них спасали. Всю жизнь. А ты теперь к ним сама полезла? — А вы чем лучше? — едва слышно, срывается у неё. Тимур кидает стакан в стену. — Повтори, тварь! Она молчит. Глядит в пол. Пауза гробовая. Руслан вдруг отходит, умывает лицо ледяной водой. Тимур дышит тяжело, глаза налиты. — Всё. На улицу — ни ногой. Только школа. Поняла? Она кивает. — ПОНЯЛА?! — Да, — шепчет. И идёт в комнату. Дверь — закрывается медленно. Она не плачет. Только ложится на кровать. В одежде. Обняв подушку, как броню.