Ꭲёʍнᴏᴇ ᴋᴏᴩᴏᴧᴇʙᴄᴛʙᴏ

Ветер, словно безумный художник, разрывал полотно ночного неба на лоскуты рваных облаков. Лунный свет, пробиваясь сквозь эти бреши, казался скорее призрачным проблеском надежды, нежели теплым утешением. Замок, словно древний зверь, притаился среди окружающего мрака. Башни, острыми когтями царапающие небо, шептали беззвучные истории веков. Каменные стены, испитые сыростью и пропитанные тайнами, похожими на запекшуюся кровь, охраняли мир, забытый и застывший в вечном сне. Шаги – каждый удар сердца в этой гнетущей тишине – гулко разносились по древней мостовой. Мизуки шел медленно, как приговоренный к смерти, словно не доверяя не только земле, но и самой реальности под ногами. Воздух был тяжелым, словно пропитанный скорбью столетий. В нем смешивались запахи старого воска, едкого, как воспоминания, мокрого камня, от которого веяло холодом могилы, и увядших роз, чьи лепестки, казалось, хранили в себе слезы ушедших эпох. Влажный ветер, словно ледяной кинжал, пронзал его кожу сквозь тонкую ткань плаща, но он не обратил на это внимания. Внутри бушевал ураган отчаяния, куда более леденящий, чем самый лютый холод. Перед массивными дверями, словно порталом в другой мир, он замер. Щелчок замка – последний вздох свободы. Скрип петель, раскатывающийся по тишине подобно предсмертному крику. Он шагнул внутрь, в пасть каменного чудовища. Тусклый свет свечей, расставленных вдоль бесконечных коридоров, дрожал, словно от страха, вырисовывая на стенах причудливые тени, танцующие свой зловещий балет. Гулкая тишина давила на плечи, душила, была настолько осязаемой, что можно было услышать, как трепещет каждая клеточка тела, как кровь застывает в венах. В каждой детали этого замка, в каждой пылинке, лежала безмолвная тяжесть прожитых веков — будто само пространство сжималось, ожидая неизбежного, затаив дыхание перед бурей. Она ждала его... Мизуки вошёл в этот замёрзший во времени мир, где каждый камень, казалось, дышал прошлым. Стены, словно живые, сжимались, приветствуя его возвращение – возвращение в клетку из воспоминаний и отчаяния. Он знал – нутром чувствовал – что его ждали. Знал, что выхода больше нет, что здесь, в этом мавзолее надежд, его похоронят заживо. Но он всё равно пересёк порог, переступил черту, за которой не было ни настоящего, ни будущего. Он стоял в полумраке, словно тень, не скидывая промокший плащ, позволяя холодным каплям дождя, подобно слезам, стекать по ткани, напоминая о потерянном мире. Глаза, потерявшие былой блеск, скользнули по залу – всё здесь было до боли знакомо и оттого еще более мучительно. Те же пыльные колонны, как безмолвные свидетели трагедии, та же пепельная тишина, обволакивающая душу саваном, та же невидимая, но ощутимая физически тяжесть, сдавливающая грудь, отнимающая последнюю надежду на вздох. И она… Эна. Она стояла у мраморной балюстрады, словно статуя, выточенная из лунного света и скорби. Её фигура казалась эфемерной, нереальной в свете дрожащих свечей, скорее призраком, нежели живым существом. Тени танцевали на её лице, смягчая острые черты, но не в силах скрыть ту боль, что поселилась в глубине её глаз. Он видел – видел за этой маской спокойствия, за этой улыбкой, напоминающей о былом счастье, бездну отчаяния, готовой поглотить их обоих. Её силуэт, тонкий, почти хрупкий, словно лепесток розы, опаленный морозом, выглядел нереальным на фоне этого мрачного великолепия. Будто она - последняя искра жизни в царстве вечной ночи. Сердце Мизуки, привыкшее к боли, предательски дрогнуло. Она не двигалась, но он знал – он чувствовал – она знала, что он здесь. Что он сломлен, что он вернулся, что он навсегда в её власти. Знала, что он придет, как мотылек на пламя, как обреченный в руки палача. Знала, что его привели сюда не любовь, не надежда, а лишь безграничная усталость и осознание бессмысленности сопротивления. — Пришёл, — её голос, приглушённый, словно эхо из прошлого, но твёрдый, как приговор, пронзил тишину, заставив его вздрогнуть. Мизуки сделал ещё шаг вперёд, навстречу своей судьбе, навстречу той, что была одновременно его мучением и его спасением. — Я не мог не прийти, верно? – в его голосе не было ни вопроса, ни упрека, лишь усталое смирение. Эна медленно повернулась, и свет свечей озарил её лицо, обнажая всю его трагическую красоту. В этом мягком, неверном сиянии глаза казались ещё глубже, бездонными омутами, в которых тонули воспоминания, а кожа – фарфорово-холодной, словно она давно перестала быть живой. — Нет, не мог, – она произнесла это с такой уверенностью, словно знала его лучше, чем он сам себя. Она подошла ближе, крадучись, как кошка. Пальцы её, лёгкие, как прикосновение призрака, скользнули по его запястью, обжигая холодом, словно прикосновение самой смерти. Он вздрогнул, не в силах противиться этому прикосновению, не желая прерывать этот танец между жизнью и небытием. — Ты замёрз, — тихо прошептала она, и в её голосе промелькнула нотка заботы, почти забытой и оттого особенно болезненной. Мизуки смотрел в эти глаза, в которых отражался весь мрак этого замка, в которых было что-то древнее, непостижимое, что-то пугающе спокойное. — Я замерзаю давно, — ответил он, и в его голосе слышалась не только печаль, но и тихая гордость. Эна задумчиво склонила голову набок, словно пытаясь разгадать его. — Тогда согрейся, — прошептала она, и в её голосе звучало нечто большее, чем простое предложение, а обещание – обещание вечности, обещание забвения, обещание избавления от боли. Её ладонь чуть крепче сжала его руку, переплетая их судьбы в единое целое, и с мягкостью тумана она повела его за собой – дальше в зал, где воздух был пропитан воспоминаниями, где каждый уголок хранил осколки их прошлой жизни. Там, где когда-то звучала музыка, где смех звенел, как колокольчик, где любовь казалась вечной. Теперь же там царила лишь тишина, мертвая и всепоглощающая. Огромный бальный зал, склеп надежд, дышал ледяной пустотой. Казалось, здесь еще можно было услышать эхо смеха, звон бокалов, шепот признаний, но теперь лишь давящая тишина, осязаемая как саван, заполняла пространство. Безмолвные колонны, словно кости скелета исполинского чудовища, тянулись к потолку, погребенному во мраке. Люстры, лишенные огня, отбрасывали причудливые тени на мраморный пол, превращая его в полотно, где разворачивались призрачные картины прошлого. Когда-то здесь кружились в вихре танца, забывая о бремени жизни, отдаваясь во власть музыки, в объятия любви. Когда-то здесь шептали слова, полные нежности и веры, заключая вечные союзы, обещая никогда не расставаться. Теперь лишь двое – два силуэта, затерянных в бесконечной ночи, два сердца, бьющихся в ритме отчаяния, два призрака, обреченные на вечное скитание в этом проклятом замке. Девушка провела кончиками пальцев по шелковой ткани платья, слегка приподняв подол в трагическом поклоне, предсмертном реверансе. В этом жесте была и надменность королевы, привыкшей к власти, и безысходность пленницы, осознающей свою судьбу. — Ты помнишь? – ее голос, приглушенный, словно дыхание осени, коснулся тишины, разбудив эхо тоски, растворенной в воздухе. Он прозвучал так, словно она спрашивала не о прошлом, а о самой возможности помнить, о праве на воспоминания. Он молчал, раздавленный тяжестью момента. Слова казались фальшивыми, бессмысленными в этом мире, где царили лишь безмолвное страдание и острая, как осколок стекла, боль. Как можно забыть то, что навечно запечатлено в сердце, выжжено на коже души? Музыку, пронизанную светом надежды, смех, звеневший как колокольчик счастья, клятвы, что теперь казались горькой иронией, насмешкой судьбы? — Я помню, – прошептал он, и в его голосе слышалась усталость, пропитавшая каждую клеточку тела, и смирение перед роком, предопределившим их участь. Она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, словно застывшая маска, отражением былого тепла, от которого остались лишь холодные искры. Она больше не грела, а ранила, напоминая о той пропасти, что разделяла их прошлое и настоящее. — Тогда потанцуй со мной, – прошептала она, и в глубине ее глаз вспыхнул слабый, отчаянный огонек. Будто она верила, что этот танец сможет преодолеть время, растопить лед отчаяния, вернуть их к тому, что было утрачено. Эна сделала шаг вперед, протягивая руку, словно предлагая не спасение, а лишь разделение общей участи, приглашая в бездну, где нет ни надежды, ни света. Мизуки, ведомый не страхом, но скорее странной покорностью, взяв ее за талию, ощутил под шелком платья хрупкость ее костей, хрупкость ее существа. И в безмолвном зале, под надзором бездушных колонн, начался их танец – танец тоски, танец двух фантомов, связанных неразрывными узами, обреченных на вечное заточение в этом замке-гробнице. Без музыки, без зрителей, без малейшей надежды на искупление. Только шаги, медленные и неуверенные, словно разученные давным-давно движения, дыхание, прерывистое и сдавленное, словно их легкие были скованы цепями у, биение сердец, глухое и тоскливое, словно отсчитывающее последние удары жизни. Ее пальцы, холодные, словно лед, и дрожащие, как крылья раненой птицы, коснулись его шеи, едва ощутимо, словно пытаясь уловить тепло, словно прикосновение к ускользающей жизни. Она хотела убедиться, что он еще существует, что он реален. Почувствовать биение его сердца, тепло его кожи, увидеть в его глазах отражение своей души? Или же хотела оставить на нем печать, клеймо принадлежности, напоминание о том, что он навеки связан с ней, что он никогда не сможет вырваться из ее власти, что он – ее пленник, и она не отпустит его, даже в объятия смерти? — Я скучала, – ее голос прозвучал шепотом, едва различимым на фоне тишины, но в нем звенела стальная нота одержимости, маниакальное желание обладать, удержать, не дать ускользнуть. Словно она боялась, что он исчезнет, растворится в тенях, оставив ее в одиночестве. Мизуки смотрел в ее глаза, бездонные, как омут, пытаясь найти ответ, разгадать тайну, прочитать в её душе, что ею движет, что она чувствует. Но в них Мизуки видел лишь отражение своей собственной боли, свой собственный страх, свое собственное отчаяние. — Я знаю, – прошептал он, и в его голосе не было ни удивления, ни радости, лишь усталое смирение. Он давно знал, что она скучает, что она нуждается в нем, но это уже не имело значения. Они оба были сломлены, обречены, потеряны. — Но ты ведь уйдешь, верно? – ее вопрос, будто ледяной нож, вонзился в тишину, полоснул по обнаженным нервам. В нем звучали обвинение, упрек и предчувствие неминуемой разлуки, которую она не могла вынести. Он молчал, не находя слов, не зная, что ответить. Лгать он не хотел, а сказать правду – означало нанести ей непоправимую рану. Эна замедлила шаг, ее движения стали скованными, словно она собиралась с духом. Она впилась в него взглядом, цепляясь за него, словно утопающий за соломинку. — Я не могу позволить тебе уйти, – прошептала Шинономе с отчаянием в голосе. Это была не просьба, не мольба, а утверждение, приговор, вынесенный в тишине ее собственного сердца. Акияма понимал, что его ждет. Знал, что его судьба предрешена. Она коснулась его щеки, ее пальцы едва уловимо дрожали. Она провела ими по его коже, словно запоминая каждый штрих его лица, словно стирая следы времени, стирая боль воспоминаний. — Я дам тебе вечность, Мизуки, – прошептала она, и в ее словах звучало одновременно обещание и проклятие. Обещание избавления от мук, но и проклятие вечного заточения. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым, его легкие сдавили тисками. Он почувствовал, как холодок страха пробирается под кожу, сковывает движения. Ее пальцы скользнули вниз, к его запястью, нежно и ласково, словно готовя его к чему-то неизбежному, принося извинения за то, что сейчас произойдет. ... Щелчок цепи разорвал тишину, словно выстрел, удар грома, окончательный приговор, лишивший его последней надежды на свободу. Он не сопротивлялся. Не пытался вырваться, не просил о пощаде. Он знал, что сопротивление бессмысленно, что его воля сломлена, что он – лишь марионетка в руках судьбы. Она улыбнулась, и в ее глазах, словно в глубине колодца, вспыхнул безумный огонь, огонь одержимости. — Теперь ты будешь здесь, – прошептала Эна, и в ее голосе звучало торжество и одновременно – страх. Она боялась, что, отпустив его, она потеряет и себя. Свечи затрепетали, словно от порыва ледяного ветра, предчувствуя надвигающуюся тьму. Воздух замер, в ожидании чего-то ужасного. Где-то вдалеке, в лабиринте темных коридоров, в бесконечных залах, раздался смех – тихий, едва слышимый, безумный и леденящий кровь. Это смеялся замок, приветствуя своего нового пленника. Темное королевство приняло его в свои объятия, поглотило в вечной ночи. ... И теперь оно никогда не отпустит его. ... — Ты ведь знаешь, Мизуки, ты всегда был моим, — тихо произнесла девушка, её голос окутывал, как бархат. Его пальцы сжались в кулаки, пряча ногти в ладонь. Сердце болезненно билось, словно птица в клетке, чуя свободу. Что я творю? Знал же, что нельзя возвращаться. — Любовь не должна быть тюрьмой, Эна. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки – печальной, как осенний закат. Она прекрасна... и надломлена. Я вижу это в каждой линии её лица. Я раню её одним своим присутствием... — Но ты любил меня. Разве нет? В его взгляде мелькнула тень сомнения. Любил... Боже, как сильно! До сих пор люблю...Но её любовь – словно вязкая паутина. Она сковывает, не дает вздохнуть. — Любил... — Тогда почему ты ушел? Она приблизилась, окутывая его своим запахом – сладостным, как запретный плод, пряным, как терпкое вино. Этот аромат...Я помню его лучше, чем собственное имя. Нужно бежать. — Замок без тебя превратился в ледяную гробницу, Мизуки. Ее пальцы, невесомые, словно холодный ветер, коснулись его щеки. Её прикосновения...Она боится сломать меня окончательно. Но трещина…она уже давно... — Я забрал лишь себя... В её взгляде мелькнула злость. Сейчас начнётся... Я знаю этот взгляд наизусть. — Но ты не имеешь права отнимать себя у меня. Эна провела ладонями по его плечам, мягко, но ощутимо, словно оценивая его, как ценную вещь. Вот оно...Это чувство...Оно всегда было между нами. И всегда меня душило. — Я могу подарить тебе вечность, — прошептала она, как искусительница. — Но какой ценой? Она тихо рассмеялась. Смеёшься, потому что боишься. Сделаешь все что угодно, лишь бы не отпустить. — Ценой того, что ты останешься со мной. Разве это так много? Её руки скользнули к его запястьям, обхватывая их нежно. Я должен уйти...Сейчас, пока еще не поздно. — Ты ведь знаешь, как хорошо здесь, Мизуки. Здесь нет боли, нет холода, нет предательства. Только мы. Он закрыл глаза, отгораживаясь от её слов, от её притяжения. — Тогда почему мне здесь так невыносимо? Голос его дрожал, выдавая всю мучительную правду. Её пальцы слегка сжали его запястья, выдавая скрытое волнение. Я раню её... Снова и снова. Вина гложет изнутри. Но это необходимо. Ради неё, ради нас обоих. — Ты просто еще не привык… Потерпи немного, Мизуки. Всё наладится, я обещаю. Она обняла Мизуки, прижавшись к нему изо всех сил, словно пытаясь удержать от падения в пропасть. Уткнулась лицом в его плечо, вдыхая его запах, словно стремясь впитать его в себя навсегда. Прости меня, Эна...За всё...За любовь, за боль, за то, что ухожу. Я никогда тебя не забуду. Он не ответил, не обнял в ответ, оставаясь застывшим, словно статуя. Я должен быть сильным... Нельзя поддаваться ей. Иначе я навсегда останусь здесь. — Останься… — прошептала она умоляюще. — Только еще немного... Он молчал, сжав губы в тонкую линию. Слова, казалось, застряли в горле, скованные чувством вины. — Мизуки… Пожалуйста, останься… Я... Я сделаю всё, что ты захочешь. Только не уходи… Нет. Это не выход. Мы оба заслуживаем большего. Но здесь этого не найти. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить голос сердца, которое шептало ему остаться, забыть обо всем. — Я не могу. — Ты можешь, — прозвучало в ответ твердо, но в голосе слышалось отчаяная боль — Я не позволю тебе уйти. И тогда он почувствовал, как невидимые нити, связывающие его с этим местом, натянулись, словно струны, готовые лопнуть. Я должен это прекратить. Сейчас. В его мыслях – лишь одно: Прощай, Эна. На этот раз – навсегда. Ради тебя, я должен быть сильным. — Ты не в силах меня удержать, Эна, — тихо произнес он, голос дрожал, но в нем звучала решимость. Эна подняла взгляд на Мизуки. В полумраке её взгляд казался безумным, горящим от злости, вместо с отчаянием. Я люблю её... В этот момент в сердце юноши царил хаос, любовь боролась с болью, жалость с трезвым рассудком. Я должен уйти ради неё. Её пальцы ослабли, опустились, словно крылья подстреленной птицы. Он сделал шаг назад, освобождаясь от её прикосновений, разрывая невидимые нити, связывавшие их. Тени в зале заколебались, словно сама тьма возражала против его решения. Я ухожу один, во тьму, навстречу неопределенности, но с чистой совестью, зная, что делаю правильно. — Ты ведь вернёшься…? – её голос был сломленным, почти неслышным, полным детского страха и надежды. Он не ответил. Лишь закрыл глаза на мгновение, прощаясь с ней навсегда. Развернувшись, он пошел прочь, не оглядываясь, боясь поддаться искушению. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом зале, отсчитывая мгновения до окончательной разлуки. Тяжелые двери замка, словно челюсти каменного чудовища, захлопнулись за ним, отрезая от её мира, от её любви, от её проклятия. Эна осталась одна в холодной темноте, окруженная призраками прошлого и холодными стенами, которые стали ее вечными спутниками. Она опустила взгляд на свои дрожащие руки, все еще помнящие тепло его прикосновения. — Ты ведь вернёшься… — ее голос потонул в пустом зале, в камне, в тишине. Но он уже не услышал. ### В замке, который они когда-то называли своим убежищем, царила атмосфера праздника, словно сошедшая со страниц сказки. Солнечные лучи, проникая сквозь витражные окна, раскрашивали стены в яркие цвета, танцующие в такт их смеху. В саду, утопающем в ароматах роз и жасмина, звенели голоса птиц, вторя их нежным признаниям. Каждый уголок этого места дышал любовью и обещанием вечного счастья. — Эна, смотри, какое небо! Как будто сотни самоцветов рассыпались по черному полотну! – восхищенно произнес Мизуки, обнимая её на балконе замка. Его глаза сияли восторгом, отражая мерцание звёзд. — Представляешь, сколько всего мы еще не видели? За этим лесом, за этими горами – целый мир, ждущий нас! Давай отправимся в путешествие? Эна рассмеялась, и её смех, словно серебряный колокольчик, наполнил воздух чистотой и радостью. Она прижалась к нему крепче, обвивая его шею руками. — Путешествие? Зачем? У нас же всё есть здесь, разве нет? Прекрасный замок, верный слуга, и, самое главное, – мы вместе. Она нежно коснулась его губ своими, запечатлев поцелуй, полный нежности и любви. Мизуки слегка нахмурился, отстраняясь от её объятий. — Всё есть? Эна, я хочу, чтобы у нас было больше! Я хочу видеть мир твоими глазами, разделить с тобой радость открытий, прожить с тобой настоящую жизнь, а не доживать в этом пыльном склепе! — его голос звучал настойчиво, но в нем сквозила забота и желание сделать её счастливой. Взгляд его устремился вдаль, за пределы замковых стен. — Представь, Эна, мы могли бы увидеть цветущие поля лаванды во Франции! Это ждет нас, нужно лишь решиться! В этот момент мир казался ему огромным и полным возможностей, а их жизнь в замке – тесной. Эна отстранилась, её глаза, обычно такие лучистые, словно потускнели. В них поселилась тень непонимания и обиды. Лунный свет перестал играть на её лице, оставив его бледным и напряженным. В это мгновение весь замок словно наполнился холодом, и в воздухе запахло разочарованием и болью. Акияма молча развернулся и вышел из комнаты. Каждый шаг давался с трудом, словно его ноги были прикованы к полу. Он слышал, как Шинономе плачет, но не остановился, боясь, что если останется хоть на секунду дольше, то уже не сможет уйти. Он будет навеки прикован к этому месту, к ее любви. Он вышел из замка, и холодный ветер обжег его лицо. Луна, казалось, скрылась за тучами, оставив мир во мраке. Тишина стала оглушающей, нарушаемая лишь криками одинокой птицы, скорбно разносившимися в ночи. Он посмотрел на замок, возвышающийся над ним, и тихо прошептал, словно прощаясь с чем-то самым дорогим в жизни: — Прощай, Эна. Я всегда буду тебя любить. Но я не могу больше оставаться в этой клетке. Потом, не оглядываясь, он пошел прочь, оставляя за спиной всё то, что когда-то было для него самым важным. В душе царила пустота, и лед пробирал до костей, словно он сам превратился в один из призраков этого проклятого замка. Замок, который когда-то казался ему раем, теперь превратился в клетку, из которой он наконец-то вырвался на свободу, не зная, что ждет его впереди. — И что? Все это важнее нашего дома? Важнее меня? – тихо спросила она, словно боясь услышать ответ. В ее голосе звучало отчаяние, и внезапно даже сад за окном показался ей холодным и неприветливым, словно предчувствующим беду. — Ты хочешь меня оставить здесь навсегда? - Ее голос звенел как натянутая струна. Мизуки нахмурился, его сердце сжалось от боли. — Я не хочу тебя оставлять, Эна. Я хочу, чтобы ты была счастлива. А если ты не можешь быть счастлива вне этого замка, то, может быть, проблема не в замке, а в тебе? - В словах прозвучала резкость, но за ней скрывалось лишь желание достучаться до её сердца. Тон Эны мгновенно похолодел, превращаясь в лед. Вокруг них внезапно стало тихо, даже птицы замолчали, словно боясь нарушить эту напряженную тишину. — Это все, что ты хотел мне сказать? – ее голос прозвучал ледяным шепотом, от которого по коже пробежали мурашки. Камин в зале словно погас, хотя огонь в нем всё еще горел, но его тепло больше не чувствовалось. — Я просто хочу, чтобы ты подумала, Эна. Чтобы ты честно ответила себе на вопрос, чего ты действительно хочешь. – проговорил юноша с горечью. Его взгляд был полон грусти, словно он уже предвидел печальный исход этого разговора. Девушка молчала, опустив взгляд. Казалось, она вдруг отдалилась от него на целую пропасть, став чужой и незнакомой. Ладно, – наконец произнесла она, ее голос был тихим и пусты. Весь замок словно замер в ожидании, а вокруг царила гнетущая тишина. — Раз ты так этого хочешь... Уходи. И больше не возвращайся. Мизуки замер, словно его ударили. В голове застучало, а мир вокруг померк. Он ожидал всего, но не этого. — Эна... — Уходи, я сказала! – крикнула она, и в ее голосе прозвучали истеричные нотки, переходящие в отчаяние. Она отвернулась, и Мизуки увидел на ее щеках слезы. — Я не хочу тебя видеть! Мне надоело, что ты постоянно недоволен! Иди и ищи своё счастье в другом месте! В это мгновение весь замок словно наполнился холодом, и в воздухе запахло разочарованием и болью. Акияма молча развернулся и вышел из комнаты. Каждый шаг давался с трудом, словно его ноги были прикованы к полу. Он слышал, как Шинономе плачет, но не остановился, боясь, что если останется хоть на секунду дольше, то уже не сможет уйти. Он будет навеки прикован к этому месту, к ее любви. Он вышел из замка, и холодный ветер обжег его лицо. Луна, казалось, скрылась за тучами, оставив мир во мраке. Тишина стала оглушающей, нарушаемая лишь криками одинокой птицы, скорбно разносившимися в ночи. Он посмотрел на замок, возвышающийся над ним, и тихо прошептал, словно прощаясь с чем-то самым дорогим в жизни: — Прощай, Эна. Я всегда буду тебя любить. Но я не могу больше оставаться в этой клетке. Потом, не оглядываясь, он пошел прочь, оставляя за спиной всё то, что когда-то было для него самым важным. В душе царила пустота, и лед пробирал до костей, словно он сам превратился в один из призраков этого проклятого замка. Замок, который когда-то казался ему раем, теперь превратился в клетку, из которой он наконец-то вырвался на свободу, не зная, что ждет его впереди.