•

      Осень путается чуть влажно в волосах Мэрилин — фальшивая нота, которой ничего не заканчивается, разве что Альтаир. В этом городе с каменными домами гранитная крошка хрустит на зубах ещё до завтрака. Её запивают молоком, маслят губы мёдом, кутаются в саваны простыней, лишь бы ещё немного, совсем чуть-чуть…       И всё такое банальное и одинаковое, что, хоть вырежи описание, хоть соскреби населённый пункт — ничего не изменится.       Улица взрывается под подошвами Мэрилин шорохом высохших листьев.       Она такая же бесцветная в коричневом пальто и липком налёте смога. Другая — в своём одиночестве. Девушка-затянувшаяся интермедия, девушка угольной темноты, копошащихся, склизких червей.       «Ах, Мэри», — вздыхает проезжий металлолом выхлопными газами с отзвуками удушья и никогда не продолжает фразу.       У неё внутри — соляные отложения, искристый стеклярус чистого света, уязвимо-жёсткого, в мясо въедающегося. Мэри дано выпускать из-под подушечек пальцев перламутровые цветы сувенирами из ниоткуда, с их молчаливо звенящими колыбельными, душистыми стеблями, таинствами, которыми им не стать.       Она даже не любит растения и почти ненавидит свет, потому что за чудо тариф отдельный. И она трясёт конечностями, как бродяги мелочью, против воли расплачиваясь: тьма впивается ниже шеи, глубже связок и сухожилий, тянется чёрными метками до локтей, копошится в корпусе, как грубый, в хлам пьяный автомеханик, лязгающий машинными запчастями. Мрак глодает её кривыми клыками всех худших чудовищ, что вся она — в кашу, вся — разрушение. Изнутри. А снаружи — цельная, как фарфор.       Дивные бутоны бесполезно показывать прямоходящим, заранее ни во что не верующим: они от этого рассыпаются, а Мэрилин больно: так рвётся внутри живое, колется свет. Снизу вверх смолистый шип мрака язык пробивает наскозь, мешая густой токсин с кровью. Мэри хочется демонстрировать цветы; знать, почему свет влечёт за собой последствия.       Она мечтает кричать до хрипоты. Только не выхаркать так ни тьмы, ни дара, ни пепла. «Ничего здесь не происходит», — тянуть приходится на репризе всем своим видом. Улыбаться, заталкивать слова себе в глотку, давить собственную грудную клетку, если потребуется. Ломать ростки, а потом извиняться в слезах, покаянием худшей из нарушительниц.       Она не знает, как вообще не шатается, как не падает на колени.       Весь задний двор — в молодых побегах, в блеске и радужных пятнах. В пении, в магии. То невозможно-прекрасно и восхитительно-радостно.       И в этом нет совсем никакого толку.       Мэрилин всего лишь жалкий, запятнанный свет, а не человек. Безделушка, отделанная сусальным золотом, что всё же не дурно выбросить.       Она смутно догадывается, что цветы её что-то даруют тем, кто готов открыться, но и не может прочесть по лепесткам наверняка, только делиться искрами.       Жаждать вскрытия вен и всё равно подниматься с постели.       Если вспороть, должно быть, Мэри прольётся смолой и блестящим бисером. Золой и лучистым смехом. Последним шипением пламени.       Ножи прячутся от Мэрилин в самых дальних из ящиков.       Она гладит себя по плечам, согнувшись в лопатках, как самое драгоценное из сокровищ, почти пробираясь до своих же костей, лживо шепча: «Ничего ведь кошмарного», «Всё по плану». Мэри не может не выстоять. Девушка-непрерывнейшее из движений, невеста бархатной пустоты.       Но как бы ярко, невыносимо ни тлели искры, тьма всё равно её разрывает на много частей.       На деревянном полу, озябшем от непогоды, в кашемировой нежно-жёлтой пижаме, мазками потухшего солнца, куклой из пластика. Мэрилин разместилась спокойно и не шевелится вовсе. Глаза печально, слегка удивлённо раскрыты. Ни темноты и ни света — одно лишь тело. Скользящие тени.       Мерцают вдали лепестки.       Глухо стучится форточка.       Осень путается в разметавшихся волосах.