4 глава.

Коридоры замка звенели от голосов — в воздухе стоял запах металла и злости. Только что закончился очередной стычка между гриффиндорцами и слизеринцами, такая, какие вспыхивали и гасли с пугающей регулярностью. На этот раз всё вышло из-под контроля: летали проклятия, срывались барьеры, кто-то кричал, кто-то смеялся. Шум, напряжение, гул заклинаний — всё смешалось в едва сдерживаемый хаос. Камесина стояла у стены, опираясь рукой о каменную кладку. На щеке — свежая царапина. Мантию порвало на плече. Волосы сбились в неидеальную волну. А глаза… глаза были не просто холодны — в них бушевал шторм. — Что с тобой? — Сириус подскочил к ней, пробиваясь сквозь толпу. — Ты цела? Она не ответила. Её губы были сжаты в тонкую линию, пальцы дрожали — совсем немного, но он это заметил. И заметил, как слизеринец — Теофилус Нотт, старшекурсник, с самодовольной ухмылкой — прошёл мимо и шепнул с наслаждением: — В следующий раз постараюсь по шее попасть, Селвин. Чтобы ты наконец перестала играть в сильную. Сириус выругался — низко, яростно — и шагнул вперёд, хватая Нотта за воротник. — Повтори, — прошипел он, — и я вырву тебе язык. — Что ты… — Теофилус захрипел, но было поздно: Сириус врезал. Молча. С отточенной, почти благородной яростью. Крики снова наполнили коридор, но Сириус уже не слышал ничего, кроме собственного бешеного пульса. Когда его наконец оттащили — Джеймс, Римус, кто-то из старост — Камесина смотрела на него с выражением, которого он никогда прежде не видел. Не благодарность. Не удивление. Гнев. Холодный, обжигающий, как ледяной ветер в ноябре. — Что ты себе позволяешь? — Она догнала его в пустом зале у лестницы. Голос звенел, как натянутая струна. — Ты думаешь, что имеешь право меня защищать? — Он… он угрожал тебе! — выкрикнул Сириус, всё ещё запыхавшись, глаза яркие, пальцы сжаты в кулаки. — И что? — её голос стал ниже. Тише. Опаснее. — Ты теперь мой спаситель? Ты — герой на белом коне, который придёт и разберётся за меня? — Я не мог смотреть, как он… — Ты не мог. Ты. — Она сделала шаг ближе. — Всё это — не про меня. Это про твоё эго. Про твоё желание быть правильным. И нужным. И хорошим. Сириус попятился на полшага, словно от пощёчины. — Я просто хотел… — Не смей. — Она подняла палец, и он замер. — Не смей говорить, что ты хотел меня защитить. Я не нуждаюсь в тебе. Я не девочка из сказки. Я — Селвин. Я выросла среди хищников. Ты думаешь, меня можно сломать такими словами? Молчание. Сириус отвернулся. Плечи напряглись, будто он нес на себе груз целого мира. Он медленно шагнул прочь, собираясь уйти — не от неё, а от всего, что разрывалось между ними. Но вдруг — её рука. Холодная, как лунный свет, сжала его запястье. Он замер. — Не уходи, — прошептала она. Они спустились в подземелья — туда, где стены дышат тьмой, где капает вода, где воздух всегда влажный, как в пещере. Здесь было тихо. И глухо. Будто сам Хогвартс забывал об этих закоулках. Свет палочки отражался в её глазах, делая их похожими на осколки серебра. Она стояла ближе, чем когда-либо. Так близко, что он чувствовал тепло её кожи сквозь ткань. — Почему ты осталась? — спросил он, глядя на неё в упор. Она не ответила. Лишь прижалась к холодной стене, так, будто ей нужна была опора. — Почему? — повторил он. Голос сломался. Она вскинула голову. В глазах — боль. Настоящая. Обнажённая. — Потому что я ненавижу, как ты смотришь на меня. — Её голос дрожал. — Как будто видишь то, что даже я не вижу. Как будто знаешь, что я не ледяная. А я хочу быть ледяной. Потому что только лёд не трескается. Только лёд не чувствует. Он шагнул к ней. — Тогда ненавидь. Но не прячься. Она дышала прерывисто, будто бежала долго-долго, а теперь остановилась — и сердце вот-вот взорвётся. Пальцы дрожали. А потом — с силой, с яростью, будто швырнула сама себя в пропасть — она притянула его за мантию. Поцелуй не был нежным. Он был острым, как лезвие. Горьким, как слёзы. Страстным, как пламя. Она царапала его плечи, будто хотела убедиться, что он настоящий. Он сжимал её талию, как утопающий хватается за берег. Их дыхание срывалось, смешивалось с шорохом подземелья, с каплями, что лениво стекали со стен. Всё было слишком близко. Слишком живо. Слишком неправильно. Именно поэтому — невыносимо притягательно. — Ты сумасшедший, — прошептала она, прерываясь на вдох. Её губы всё ещё касались его губ, глаза были так близко, что он видел своё отражение в её зрачках — растерянное, обожжённое. — Я знаю, — выдохнул он, и поцеловал её снова, яростно, будто хотел стереть из себя всё, кроме неё. Её спина ударилась о стену. Камень был холодным, почти ледяным, но в груди горел пожар, который не остановить. Она вцепилась пальцами в ворот его мантии, сжала, как ножом — и поцелуй стал глубже, голоднее. Он не был красивым. Он был искренним. Беспорядочным. Безрассудным. Как вся эта история. Камесина задохнулась, отстранилась на секунду — и посмотрела на него. Этот взгляд прожигал до костей. — Завтра я снова буду делать вид, что ты мне безразличен, — сказала она, почти шёпотом, будто признавалась в преступлении. Он кивнул. — Я знаю. — Я не могу быть с тобой, Сириус. Не в этом мире. — Я не прошу. Просто… — его голос дрогнул. — Просто позволь мне быть здесь, пока ты не оттолкнёшь. Она закусила губу, будто хотела остановить слёзы, которые не имела права ронять. И снова потянулась к нему — на этот раз медленнее, осознанно. Не как удар, а как обет. Их лбы коснулись друг друга, дыхание спуталось, время застыло между ударами сердца. Этот поцелуй был другим — не менее отчаянным, но тише, сдержаннее. Как будто они оба знали: за пределами этой тени их не может быть. Ни единой возможности. Ни одной надежды. Но в этой темноте, на краю запретного, — они всё же были. Хоть на мгновение. И этого было достаточно.

***

Утро наступило неумолимо. В окна слизеринской спальни просачивался туманный свет — не солнечный, а рассеянный, словно сам день сомневался, стоит ли ему начинаться. Камесина лежала, уставившись в потолок. Простыня сбилась к ногам, волосы распустились по подушке, а сердце било глухо, в глубине груди, будто предупреждая: не вспоминай. Но она уже вспоминала. Его губы. Его дыхание. Его голос, срывающийся от чего-то, чего он сам, кажется, не понимал. Его руки — сильные, но бережные. Его взгляд — нестерпимый. Глупо. Сентиментально. Смертельно опасно. Она встала. Тихо, чтобы не разбудить других. Движения точные, холодные, как у балерины в хрустальной шкатулке. Мантия на плечи, волосы в тугой узел. Лицо в зеркале — безупречное, фарфоровое, как всегда. Но что-то всё же треснуло. Сириус сидел в Большом зале и смотрел в чашку. Чай был крепким, терпким, с едва уловимой ноткой корицы. Но вкус не чувствовался. Он видел, как Камесина вошла — точнее, скользнула, как тень. Её присутствие будто меняло давление в помещении. Рядом с ней никто не садился слишком близко. Она казалась неотъемлемой частью факультета, но одновременно не принадлежала никому. Он не мог перестать смотреть. Она же — ни разу не подняла глаза в его сторону. Римус что-то говорил, смеялся даже, Джеймс пересказывал очередную выходку Пандоры, Мери хохотала. Всё вокруг было привычным, живым, настоящим. А он — чужой. Словно оказался в своей жизни зрителем. Ты сам виноват, — сказал внутренний голос. — Ты хотел знать, что под её кожей. Теперь ты знаешь. В коридоре, между уроками, они столкнулись лицом к лицу. Было слишком тихо. Только шорох шагов и скрип доски на ближайшем уроке. Сириус замер. — Привет, — выдохнул он, с дрожью, которой сам не ожидал. Камесина подняла на него взгляд. Ровный. Чужой. — У тебя что-то случилось? — спросила она холодно, как будто того поцелуя никогда не было. Он попытался улыбнуться. Не вышло. — Нет. Просто… хотел убедиться, что ты в порядке. — Зачем? Он сглотнул. Медленно. Сердце било в горле. — Потому что ты мне не безразлична. В её глазах — тишина. Ни искры, ни дрожи, ни спасительной злости. Только лёд. — Ты путаешь влечение с заботой, Блэк. Не надо. — Камесина… — Не говори со мной. Это было ошибкой. Она пошла прочь. Не оборачиваясь. А он стоял, опустив плечи, в каком-то хрупком затишье между словами и поступками, которое болело больше, чем рана. Позже, на уроке Защиты, когда им дали задание работать в парах, преподаватель поднял глаза и произнёс, не подозревая, какой нож бросает: — Блэк, Селвин. Вы вдвоём. Они оба замерли. Все обернулись. Шёпоты пошли по классу, как шелест осенней листвы. Она встала первой. Медленно подошла. Не глядя на него. Он встал следом. Когда их палочки соприкоснулись в тренировочном заклинании, в воздухе вспыхнула искра. Настоящая. Оранжевая, с голубой кромкой. — Совпадение магической частоты, — пробормотал преподаватель, удивлённый. — Редко бывает. А Сириус почувствовал, как внутри него что-то снова сжимается, как кулак на груди. И понял: он потерял её — возможно, навсегда. Но воспоминание о её руке в своей, о том поцелуе, который был сильнее всех слов, останется с ним. И с ней. Навсегда.