Глава 1: Побег в «ад»

Смоленск, октябрь 1943.

Дождь стучал по крыше родового поместья Кохов неумолимо быстро, но так же мучительно медленно, как раньше отец избивал Эммелин за всякие проступки. Девушка прижала ладонь к холодному стеклу, давным-давно покрытым лёгким паром от капель дождя, оставляя отпечаток на замёрзшем узоре. Она наблюдала, как внизу -- во дворе -- её отец, Вернер Кох, в парадном мундире с железным крестом на шее, раздавал награды эсэсовцам. За что? За то, что те вырезали деревню под Брянском, где прятались партизаны. В воздухе висел приторно сладковатый запах -- однако, не дождя, а горелого мяса. Матушка говорила, что это "просто жгут мусор", хотя Эммелин не верила. "Schneller! -- голос мужчины, острый как лезвие, вонзился в ночь. В ту же секунду она вздрогнула: через час эсэсовский конвой должен был увезти их в Берлин. Последний шанс исчезнуть -- сейчас или никогда. Сердце постепенно набирало учащённый ритм, а в ушах гулко звенело. Девушка торопливо выдохнула, будто перед этим она совершенно случайно задержала дыхание. От тревожной паники внутри всё скрутилось, а голова неприятно гудела, оповещая о том, что неплохо было бы отоспаться впервые за эту неделю. Эммелин повернулась в сторону щёлкнувшей замком двери. Она попыталась сглотнуть вставший, как препятствие, ком в горле, но тщетно. В проходе стояла матушка Софи. Она была единственным человеком, кому Эммелин могла немного довериться, но, зная, что ранее её матушка была шпионкой для немецких войск, побоялась открываться точно открыто. Софи в недоумении смотрела на покрасневшее лицо дочери, будто та пробежала целый марафон без перерыва. Она осторожно закрыла дверь, перед этим выглянув в коридор, удостоверившись, что их никто не будет не подслушивать, и отправилась к дочери мимолётно, присев рядом с ней на корточки. -- Милая, ты в порядке? -- мать перешла на чистый русский и аккуратно, словно боясь, что дочь её отвергнет, накрыла ладонью её руку. Эммелин выдохнула и подняла на Софию взгляд, полный неуверенности и лёгкого испуга. -- Да, мам, я в порядке, -- младшая Кох знала русский полностью, хоть и с ошибками и с явным акцентом, но благодаря матушке, продолжает его изучать. -- Плохо резко стало. София Кох её словам не поверила, потому что в её голосе явно промелькали дрожь и страх. Но, решив не спорить и не давить на её настроение, она лишь мягко кивнула и оставила нежный, но кроткий поцелуй на лбу дочери. Эммелин невольно улыбнулась: матушка всегда целовала её так, чтобы успокоить внутренние бурные эмоциональные всплески, и это всегда получалось. Хотя сейчас было странное чувство -- Эммелин ощущала и отвращение, и приязнь от действия мамы. Та, не дождавшись толкового ответа, покинула покои дочери и осторожно захлопнула дверь. Младшая Кох вновь выдохнула и стала спешно собирать свой рюкзак. В него были вложены карты с запасными выходами под поместьем Кохов, схемы с немецкими укреплениями военных башен, и томик, давно известного немецкого поэта, Иоганна Гёте "Страдания юного Вертера". Эту книгу девушка ещё не успела прочитать до конца, но планировала, как только выберется, прочитать обязательно. *** Стоя у кабинета отца, она неуверенно осматривалась, то и дело подтягивая сползающий рюкзачок с плеч. Но, спустя большее количество времени, решила постучаться. Глухой, хладнокровный голос ответил не сразу, но скоро. -- Gehoert, -- отозвался немецкий дипломат, и в эту же секунду вошла Эммелин, осторожно закрыв дверь его роскошного кабинета. -- Emmeline! Hallo, Liebes. -- Hallo, Vater.. -- сухо ответила девушка, чувствуя некое отвращение и даже стыд за своего отца. Она заметила, как его лицо сменилось с хладнокровного и безразличного на весёлое и расслабленное, как только он её заметил: но Эммелин ведь знала, что это простая маска, которую она разоблачила ещё в возрасте шести лет, когда её брат - Бруно, погибший, кстати, от рук отца по причине его ослушания - обучал разным боевым навыкам. Хотя, девушка надеялась, что Бруно просто покинул семью и всё ещё жив. Но она понимала, что это не так, так как в последний раз она видела тело брата на похоронах. Она отчётливо помнит каждую секунду, проведённую на том мрачном "мероприятии": она была крепко зажата в объятиях родителей, в то время как пыталась вырваться с громкими, отчаянными воплями. Она потрясла головой, отгоняя мрачноватые мысли и вздохнула, подняв голову, и твёрдо заговорив с отцом, -- Vater, ich habe dein Porträt in der Werkstatt im Foyer vergessen, und jetzt brauche ich es, bis es unmöglich ist. Lass mich gehen.. Она сделала глаза шире, как в детстве, когда просила его не гасить свет, так как боялась темноты. -- Natürlich, Schatz, geh. Aber verirre dich nicht, -- подмигнул Вернер и искренне усмехнулся, повернувшись к бумагам. Эммелин почувствовала дикую панику и тревогу от его слов, ведь сейчас был реально последний шанс -- Вернер не знает о её планах. Выбежав из кабинета, она рванула по лестнице вниз, делая вид, что торопится к мастерской, однако по пути к ней свернула в противоположную сторону. Тут же её оглушил звонкий зык выстрелов. Красноармейцы начали обстрел. Она не планировала погибать в своём родном поместье. Испуганно оглядев помещение, она выбежала из здания и заметила, как оно уже горело. Сердце сжалось в груди от беспокойства за милую горничную Розали Шмидт, когда-то ранее ставшей жертвой покушения на убийство, но Софи её спасла и теперь все её полюбили, слишком уж она была благородной женщиной. Вспомнив и о матери, которая буквально заменяла Эммелин всех и вся, она хотела рвануть вперёд, чтобы спасти Розали и матушку, но тут же осеклась, услышав повторный оглушённый выстрел. Она вздрогнула и, обернувшись, побежала в сторону тёмного, так и манящего к себе посторонних духов, леса. *** Советские "катюши" рвали фронт где-то рядом. Земля сотрясалась резко и вздымалась чёрными фонтанами, сосны горели, как факелы. Эммелин бежала, спотыкаясь о корни, сжимая в руке рюкзак с необходимым содержимым и письмами брата, успевшая их подхватить по пути к выходу. Сердце бешено колотилось, а в висках ужасно неприятно и громко отдавался пульс, не давая сосредоточиться девушке на важном. Дыхание учащалось, она давным-давно выдохлась, но старалась держаться как можно сильнее и дольше. Внезапно -- удар в спину, тяжёлый, будто кувалдой. Она рухнула лицом в склизкую грязь, ощущая, как осколок раскалённой стали въедается в лопатку. "Nein, nein..." -- застонала, пытаясь ползти, но жёсткий сапог придавил её шею: -- Держать фашистку! Живая! *** Очнулась девчонка в полуразрушенной часовне. Своды трещали от близких взрывов, на алтаре вместо креста расположилась карта с флажками. Запах крови, йода и махорки. Чей-то хриплый голос пронёсся в холле коридора: -- Дочь Коха, а, говорите? Того, что в Киеве детей в синагоге жёг? -- Эммелин попыталась приподняться, но кандалы на запястьях приковали её к трубе. Русский язык, которому учила мать-полукровка Софи, предательски спутывался в голове: -- Я...не он..Не..навижу... его... Смех. Мерзкий звук плевка где-то в углу, а солдат резко сунул ей в лицо фото: измождённые женщины за колючей проволокой. -- А это твои ручки рисовали, сука? Она чувствовала себя суперски неважно: голова раскалывалась от взрывов поблизости и голосов, раздававшихся прямо над ней. Лицо, да и в целом тело, горело кипящими шрамами и ранениями. Дверь, со слишком громким грохотом, распахнулась. -- На выход, мрази! Генерал сам допросит! Эммелин потащили по коридору, беспощадно волоча за волосы, игнорируя её слабые, полные боли вопли, и швырнули в кабинет с дубовым столом. За ним сидел человек, в котором чувствовалась сталь даже в покое. Антон Рывков не поднял головы, продолжая писать донесение. И бровью не повёл. Его шрам -- от виска до подбородка -- поблёскивал при свете керосиновой лампы. Он, выдохнув, отстранил от себя бумаги. -- Фельдфебель Эммелин Кох, -- наконец заговорил он. Его голос, глухой, но в то же время звонкий, отозвался в ушах болезненным гулом, -- дочь палача, повесившего моего лучшего разведчика на проволоку. Знаешь, что мы делаем с вашими братьями.. и сёстрами? Он встал, медленно обходя стол. Сапоги стучали, как неизбежный приговор. Он махнул рукой, давая понять солдатам, чтобы вышли за пределы кабинета. Он хотел поговорить с девушкой наедине. Солдаты отдали честь и по очереди, шагая на раз-два-три, покинули помещение, громко захлопнув дверь. Генерал раздражённо поморщился - по его лицу было ясно, что он просил быть тише много раз. Но, потряся головой, он обернулся к пленнице с холодной усмешкой. -- Schießen, -- выдохнула она по-немецки. Рывков резко схватил её за подбородок, заставив смотреть в глаза. Его пальцы жгли кожу. -- Говори на языке тех, кого убивала, -- угрожающе прошипел он, в глазах виднелось раздражение, хотя.. оно было мягким, даже, наверное, можно сказать, неохотным. -- Я.. не убивала.. -- она перешла на ломаный русский, чувствуя, как дрожит его рука, -- Мой отец -- чудовище. Я сбежала... Он рассмеялся сухо, как треск замка винтовки, будто и не было намёка на сожаление. -- Удобно. Сбежала прямо в наши окопы. А это что? -- он рывком сорвал с неё рюкзак, вытряхнув содержимое на пол. Среди обрывков карт и писем от брата упал потрёпанный томик Гёте. -- Страдания юного Вертера, -- прочёл он вслух, и вдруг лицо его исказилось, -- Ты смеёшься? Ты читаешь о любви, пока твой отец.. -- Это мама... дала за день до смерти! -- выкрикнула Эммелин, и слёзы наконец хлынули, -- Она погибла.. в день, когда вы.. начали обстрел по нашей базе.. Рывков замер. Его взгляд упал на фото в рамке на столе -- молодая женщина с ребёнком. Жена и дочь, погибшие в блокаду. -- Врать будешь -- прикажу вырвать язык, -- прорычал он, но в голосе уже была трещина, -- Солдаты! Отвести в камеру. Пусть доктор Раиса Михельсон обработает раны. *** Камера была бывшей ризницей. Решётка вместо витражей, на стене -- следы от пуль. Эммелин, лёжа на соломе, вслушивалась в звуки штаба: скрип телефонов, крики курьеров, шаги Рывкова -- быстрые, будто он вечно куда-то спешил. Дверь скрипнула. Вошла пожилая женщина в военной форме с красным крестом на рукаве. -- Ich bin Raisa Michelson, -- представилась она по-немецки, чем вызвала искренне удивление у Эммелин, но та не стала его показывать: слишком уж она была вымотана. Можно сказать, что до предел, --Halten Sie durch, es wird jetzt sehr weh tun. Эммелин впилась ногтями в доски, когда та вытаскивала осколок. -- Зачем.. вы мне помогаете?.. -- хрипло прошептала она на ломаном русском. Раиса наклонилась так близко, что Эммелин разглядела номер на её шее -- след из Освенцима. -- Потому что вы -- живое доказательство, -- тихо сказала она, словно боясь, что об этом разговоре узнают, -- Что даже среди них есть люди. А если ошибаюсь... -- скальпель резко ткнул в рану, -- то умрёте медленно.