must be the season of the witch

***       — Я смотрю за окно, — сообщил Хонджун без утайки. — И вижу, как крошатся мои кости. С треском с крутого склона скалы покатились дробью валуны. Крупные, отесанные ветром и клювами чаек камни один за одним разбивались о застоявшуюся чернь морской глади. Воды у ствола сгущались в твердое, почти осязаемое спокойствие, и налипали лакричной патокой на нижние члены непоколебимого великана. На макушке же суровый исполин оброс мхом да кряжистым, реденьким пролеском. Иной раз с мыса горланили затерявшиеся во мху и жухлой листве орлята. С кривыми, точно у стервятников, носами. Порой туман ниспадал со скалистой каймы водопадом. Его пенные к низу и перьевые к самому верху облака укрывали собой вековое наследие, прятали море и ровняли серое небо с такой же серой, перепуганной наступающим штормом землей. Тогда у мышей отсыхали хвосты; а кролики, за которыми Хонджун приглядывал, поджимали бесформенные уши. Они прятали носы под сенью искусственно воссозданных полей и обрубками некогда пушистых хвостов бередили лужицы, собравшиеся по сырости в плесневелых углах. Плесенью поросли и стены. На потолке угольной завязью тянулись кляксы; ожоговые кольца, расходясь от середины во все большем и большем диаметре, украшали бетонную поверхность причудливым орнаментом. Опасно свисали спутанные провода с оголенными медными язычками. Ток, шипящий на их концах, звездной моросью опускался Хонджуну на плечи. Звезды реинкарнировали на сухих мышцах в выжженных первобытных рисунках. По их стенографичным посланиям Хонджун научился вести счет времени: кажется, минуло около четырех месяцев с тех пор, как он оказался заточен здесь. «Сезон ведьм» — гласила аляповатая надпись, выскобленная ножичком и ногтем по продрогшему пыльному стеклу его клетки. Поседевший мотив песни, навсегда затерявшийся под слоем сажи и сублимированной в стружку печалью, не вспоминался даже с усилием. Отныне «Сезон Ведьм» — траурная трель колокола и скрипящий набат сухих шестеренок. Безрадостная композиция, слышимая им сотни, тысячи раз в своем заключении. Гаркали в водостоке механические стрижи. Если поначалу Хонджун неустанно искал способ лишить ее голоса, то к сегодняшнему дню единственным, кому бы следовало умолкнуть, он посчитал себя. Любой шорох, вздох или плач выдавали его смятение с головой, оголяли перетянутые раны, обращались дулом в свою же сторону. Движение было ошибкой, вдох — ловушкой, выдох — приговором. В стенах, напитавшихся смрадом разложенной плоти и страхом, он совсем не мог спрятаться. Глаза надзирателей таращились на Хонджуна из желтых банок и мутных растворов; их порыжевшие белки и закрученные в узелки и банты рваные нервы обгладывал формалин. Склянки походили на Рождественские снежные шары: потряси он их, — представлял Хонджун, — и отколовшиеся белковые хлопья разметет по стерильному мерзлому воздуху, заметелит под винтовой крышкой вьюга из корок и слизистых плевков. Откашляв из горла комковатую массу, Хонджун сплюнул горечь под ноги. Багряной нитью растянулась с его губ слюна. Взвизгнули в сене перепуганные кролики. Шелест — и затихли. Поджав обрубленные хрящики хвостов, они утопли мордами в гнездах и сопяще дышали, широко раздувая плешивые спины. С выхода потянуло жареным. Шаркали по бетону стертые подошвы тяжелых лесничих сапог. Шаги вибрировали меж картонных стен, прерывались лязгом металла о металл и цепи о цепь; потрескивали друг о друга звенья. Кряхтели в напольных выбоинах каблуки. Поступь человека, медленно бредущего по лабиринту проходов, была тяжелой. Она устало оседала в трещинах полок и оконной рамы, эхом отскакивала от потолка и застревала россыпью мушек в ушах. Хонджун крепко зажал ладонью успевший намокнуть рот. Волнение скользнуло вниз по его запястью и затонуло в локтевой ямке — семенем граната и русалочьим естеством. Страх остекленел на гландах. К боку вдруг прибился шерстяной комок — и протяжно запищал. Писк животного вошел в лоб человека гвоздем. Безвозвратно. Как и при взгляде в окно, — в двери Хонджун видел, как крошились его кости. Со скрежетом отсоединялись суставы, лопались лоскутами связки, одряхлевшие мышцы рвались в безобразные клочья. Кожа с чавканьем слезала с ребер. Хонджун чувствовал себя до души оголенным — все его тело, потеряв возможность двигаться, мертвым грузом распласталось по набухшему от сырости и пота сухотравью, — и боялся. Чудище в проеме поджало плечи и изогнуло длинную шею, чтобы втиснуться в низину подвала. Непомерно длинные ноги протрещали по сену, и Хонджун оборонительно выставил безвольные руки вперед — в надежде отсрочить, сберечь да упасти. Но у пасти, разинутой в гнилой улыбке, намерение было иным: — Чего же ты на ужин не идешь, Бельчонок? Чудище все вытянулось. Мотнуло птичьим носом, юрко обвело язвительными пуговицами глаз по комнатке, растянуло до ушей пластилиновые губы. Хонджун затряс головой по сторонам — и тут же зубы Чудища стиснулись, а нитки бледных губ заволновались.       — Не хочешь? — Чудище нахмурилось. — Ты не хочешь?       — Не хочу.       Оно остановилось, потупив искрящийся взгляд в растекшемся по сену Человеке. С опаской Хонджун стал выжидать следующего шага — и, не дыша, зажмурился.       — Быть может, захочешь? — зашипело оно. — От-тменный кр-р-ролик с-сегодня вы-ыш-шел.       Накренилось. Лицо Чудища — филигранно выточенное самой природой — забелело перед распахнувшимися глазами Хонджуна до того близко, что Человеку удалось разглядеть розоватые мясные жилки, застрявшие у Чудища в зубах. Струйка слюны ринулась по его подбородку вниз, стоило Чудищу хищно облизнуться длинным дырявым языком.       — Не хочу, Сонхва. Сегодня я не хочу.       Теперь оно встряхнулось. Точно оперилось вмиг — и застрекотало. Заскоблили по зубам зубы, а по жесткой человеческой шее — оскал.       — Как же так, Бельчонок? — запричитало Чудище-Сонхва в ключичную ямку. — Как же так? Хоти скорее, глупый.       Обточенные клыки чесались о правую узкую косточку, царапались и поддевали остриями тонкую натянутую кожу. Хонджун постарался прислушаться — но за клокотом сердца и шипением Дьявола заглохли и кролики, и капель, и обезвоженная трава.       С воплем вырвалась из него фальшивая смелость. От хруста собственной извернутой кости затрещало во лбу — и Хонджун воздел к потолку налитые кровью дрожащие глаза. В пораженной болью ноге засвербело. А Сонхва, прибившийся плотно, кривым металлическим когтем вспарывал вверх по бедру и мурлыкал что-то на своем вороньем гадостное.       — Глупый, глу-упый, — тянул он со свистом. — Соглаш-шайся. Доползеш-шь.       Всхлипнул вспененный рот, затянуло на груди с причмокиванием. Вжавшись горячей скулой в ребра, Сонхва вонзился в солнечное сплетение и захлопнул челюсти. Оторванный шмат серой кожи с чавканьем пропал в его винном рту. Вымешанная с кровью, его слюна закапала в открытую Хонджунову рану и защипала до самого желудка.       Желудок заурчал бессильно. Путей к нему было два —       И Хонджун оступился.       На серебристом блюде томилась освежеванная кроличья голова. Желтоватое мясо отслаивалось от кости; журча, склизкий сок выкатывался с глазных выемок-кругляшков и заливал собою жухлый салатный лист, разорванный по тарелке неказистыми клочьями. Хонджун ковырял ржавой вилкой у носа, когда Ласточка, — его белокурая забинтованная соседка, — громко закашлялась.       — Кость проглотила, — ласково шепнул Сонхва. — Ей достался новорожденный, Бельчонок, а косточки… маленькие-ма-аленькие.       Сам он обгладывал бедренную — змеино-ломанным языком, своей саблезубой разверстой лоханью, — и от удовольствия краснел и помыкивал. Вымазанный в слизи и крови рот раз за разом расходился в мучительно громком хохоте. Точно по швам — щеки у Сонхва никогда не заживали.       В доме за тенью скалы и не жил никто. Одна лишь Смерть вершила по углам да тупикам: легкими выворачивала наружу, потроха обугливала, а по сердцу снедала кислотным варевом. Она огибала паучьими канатами бетон, воняла экскрементами, гнилью и формалином; изводила только по живому и еще дышащему. Очарования у этой Смерти не было — были кожа да кости, глаза да уши, кисти да стопы. А по клеткам прятала Смерть мучеников — Ласточек, Кроликов, Белок и Овец. Безглазых, безногих, бессердечных.       Со шлепком резиновая перчатка стянулась на изломленной ладони. В темном коробе с единственной лампочкой у стола густо пахло сырым мясом и лекарствами. Хонджун повел головой в сторону — и уткнулся в Ласточкин живот, натянутый на восковой манекен «второй кожей». Ее же белокурая голова свисала на крюке чуть поодаль. Густые капли открывались от ее махровой шеи и с шелестом опускались в пленку на полу.       — Крас-сивая, скажешь?       Хонджун обернулся на голос. Замутненное наркотиком сознание обрисовало безобразный силуэт перьями и узлами, пока сам Хонджун, борясь с гудящей головной болью, приводил в порядок физические ощущения.       Лежа посреди лабораторной, он видел, как крошились его раздробленные кости. Его колени потеряли очертания: острые надломы костей торчали, будто заснеженные Альпийские пики; тряпичная кожа одряхла и провалилась в образовавшиеся прогалы. И если бы Хонджун мог говорить — то обязательно бы согласился.       — Крас-сивая Лас-сточка, — рассмеялся Сонхва. — И ты-ы крас-сивым с-станеш-шь…       Смерть, — знал Хонджун, — неизбежна. Неуловима, несправедлива, нечеловечна. Не глупа.       Болью обожгло его позвонки. Каждый поочередно — пламя пересчитало их, разобрало и откололо. Скованный ремнями, Хонджун не мог пошевелиться вовсе; терпкая и еще теплая, кровь в обилии сгущалась в его трахее и зудящей носоглотке.       В красный окрасилось небо. Со скалы, нависшей над морем, катились в воду дробью рубины. За ними — расчлененные по клеткам Звери, перья, орлиные клювы и истертые в порошок кости. Хонджун видел, как ветер рассеял его прах Ведьме на радость: желчный пузырь — моллюскам, ворох кишок — чайкам, легкие — по пленочке затравленным кроликам с отрубленными хвостами.       А из глаз его вышел отличный снежный шар к грядущему Рождеству. Рождество — оно о распятии.       На Ведьмином скотном Дворе. 17.12.2023