Скорей убийство можно спрятать в тень, чем скрыть любовь: она ясна, как день

— Кого я вижу? — раздался насмешливый знакомый голос, едва Амабелль вышла на благословенное солнце. Сидеть в лечебнице под осуждающе-опасливыми взглядами, на волоске от краха всех планов, ещё и под аккомпанимент воплей Джоан — пытка похлеще испанского сапога. — Не уж то та самая барышня, что так подробно оглашала каждый пунктик представления с превращениями, боясь, как бы фамильяр не учудил чего? А в итоге что получилось? — Не до твоих дотошностей сейчас, дай дух перевести. — лишь отмахнулась ведьма, вдыхая запах свободы. — И это вместо благодарности? — обидчиво спросил Хобелло, лукаво заглядывая в лицо девушки. — Скажи лучше, как тебе удалось все это провернуть. — с любопытством посмотрела в янтарные глаза Амабелль. — И как ты до сих пор не облачился в жабью шкурку? Прошло больше суток, магия давно должна была иссякнуть. — К твоему сведению, я тоже кое-что умею. — загадочно подмигнул Хобелло, шагая рядом. — Что касается твоего спасения, мне не составило труда прикинуться твоим братом, благо, нашему юному набожному другу подробности личной жизни леди Монтгомери неизвестны. Эдвард, естественно, проявил меньшую сговорчивость, но он явно не желал увидеть тебя на висилице. Видимо, таинственный брюнет не так холоден и груб, когда дело касается нашей хитрой ведьмочки, отчего же? — Сдаётся мне, и у тебя на любовном фронте далеко не штиль. — бросила ответную колкость Амабелль. — После встречи с тобой Джоан явно потеплела, сполна потешив свой грех… — Обойдёмся без лишних подробней. — брезгливо поморщился Хобелло. — Что, шутка про длинный жабий язычок под старушечьей юбкой оказалась былью? — не отступала девушка, сверкая озорной улыбкой. — Особенно та её часть, где это случается по твоей милости! — недовольно хмыкнул фамильяр. — Будет тебе дуться. — примирительно рассмеялась Амабелль. — Раз Ральф замешан в моём спасении, что же его нигде не видать? — Может, одна бесстыжая колдунья каким-то из вечеров показала нетронутому мальчику чего-то такое, что он и в глаза ей посмотреть не может? — очень недвусмысленно намекнул бывший жаб. «Вот ведь болотный гад!» — фыркнула про себя девушка. — «Ничего-то от него не скроешь!» — А что, кого-то снедает ревность? — язвительно поинтересовалась ведьма. Однако ехидного ответа не последовало, и Амабелль подумала, что компаньон и впрямь обиделся. Подняв голову и с удивлением обнаружив перед носом хорошо знакомое строение, девушка решила переменить тему и поделиться: — К слову, здесь и начались мои поэтические «приступы». Мы с Ральфом наткнулись на это здание случайно. Потом я показала место Шекспиру, и балкон внезапно навел меня на мысли о юноше, что любит ту, с кем быть не суждено. И вот теперь ноги сами привели нас сюда. Не правда ли странно? Ведьма вновь повернулась к Хобелло, надеясь услышать что-нибудь забавное, что-то в его неповторимом стиле, что так успокаивало после моментов сильного потрясения. Но фамильяр молчал. Лишь грустно смотрел на балкон. — Ты чего? — с беспокойством спросила Амабелль, не узнавая своего жаба. Тот не сразу услышал её, неожиданно глубоко погрузившись в мысли. — Чего? Порядок. Просто любуюсь. Красивое место. — туманно ответил юноша, пытаясь вернуть былую улыбку. Но Амабелль было не обмануть — с такими тяжёлыми думами на сердце шедевром архитектурного искусства не любуются. — И на что же навело тебя это место? — попыталась разговорить фамильяра девушка. Порой она размышляла о том, какая же личность скрывается под личиной квакающей зверушки, но обычно зверушка была не настроена на беседы по душам, а сейчас представлялся хороший случай. — Мы нe так давно знаем друг друга. — непривычно серьёзным голосом начал Хобелло. — И все же мне бы хотелось рассказать тебе что-то о себе. Нашему дуэту пошло бы на пользу, если бы мы сумели потихоньку сближаться. Нам предстоит нелёгкая работа, в большей степени, разумеется, тебе, поэтому я стараюсь узнать тебя получше, чтобы знать, как в случае чего помочь. Подробности обо мне не так важны, но все же как-то бы скрасили наши дни расследований и переживаний. Но… Дело в том, что мне нечего тебе рассказать. Тот маленький кусочек жизни, что я поведал тебе… будто бы это все, что осталось от прошлого меня. Это, признаться… немного пугает. Хобелло неуверенно рассмеялся, но Амабелль с необъяснимой тревогой внутри понимала, что в этом смехе нет ни толики радости. — И все же… Вот знаешь, как ты ощущаешь внутри себя эти странные стихи, так и я ощущаю все происходящее вокруг как спектакль. Мне будто подспудно известны действующие лица, их роли в судьбах друг друга, перепитии сюжета, лишь финал скрыт. И во всем этом кавардаке самым страшным кажется то, что… — Что? — растерянно повторила Амабелль, когда пауза затянулась. В глазах компаньона будто промелькнуло осознание. Спустя пару мгновений беззаботное выражение вдруг снова появилось на симпатичном лике напротив. — А, впрочем, к чему я затянул эти бредни? — как ни в чем ни бывало весело спросил Хобелло, намереваясь повернуть назад, однако цепкая рука его остановила. — Так что же кажется тебе самым страшным? — настойчиво переспросила Амабелль. — Ну к чему мне замутнять твою голову глупостями, ведьмочка… — Хобелло осекся, когда чёрные глаза из-под длинных ресниц повелевающе сверкнули. Фамильяр не мог ослушаться свою хозяйку. — То, что твоя роль в этой пьесе настолько же комична, насколько второстепенна и ничтожна. — твердым голосом произнёс юноша. — В судьбе главного героя столько фаворитов, жаждущих его внимания и готовых отдать всё ради его счастья, что ты теряешься на их фоне, играя роль беспомощной марионетки в чьих-то могущественных руках. Притом не самой сильной и не самой ценной марионетки. Незавидная участь, скажи? Амабелль ослабила хватку, хмуро разглядывая посуровевшие черты лица компаньона. В городе с каждой минутой события становились все невообразимее, а люди — все страннее. Но в любое время она могла окунуться в островок стабильности, где были она, покои, ведьминские снадобья, чары и смешная жабка. Теперь она грозилась лишиться последнего, самого дорого, на что могла положиться. Ни магия, ни могущественный покровитель, ни жажда отмщения не могли стать такой же крепкой опорой, как хороший, слегка колкий юмор и простая человеческая забота. Ну, возможно, не совсем человеческая. Человекожабья. И только теперь по-настоящему осознала всю её незаменимость и нужность. — Помнишь, ты спросил, быть может, я и сама поэт? — тихо пробормотала Амабелль, не сводя взгляда с янтарных глаз. В тех отразилось недоумение. — Помню, как не помнить… — Так вот, раз я поэт, значит, и пьеса мне подвластна. А уж я найду роль под стать своему другу, будь уверен! Всегда циничная жаба теперь предстала перед ведьмой обескураженным и немного смущённым человеком. — Но есть одно условие. — Строгий тон Амабелль сбивал с толку, особенно в тот момент, когда её длинные пальцы коснулись уголков рта юноши и потянули их наверх. Немного кривоватая улыбка напротив улыбнула и девушку. — Верни эти прелестные ямочки на щеках, они так тебе идут! Особенно в зеленокожем обличье. — хихикнула ведьма. — О, и высунь-ка язычок! Я жуть как соскучилась по своему задорному питомцу! — Я не фифомеф! — гордо, насколько это возможно с высунутым языком, заявил Хобелло, и тут же чуть не подавился собственным смехом, чудом не прикусив украшение любой жабы. — Ну вот, так гораздо лучше. — рассмеялась с ним в унисон Амабелль. А затем неожиданно и для Хобелло, и для самой себя взяла его лицо в ладони и придвинула ближе. Ласка и нежность, так несвойственные колдунье с ежедневно усиливающимся в сердце проклятием, окутывали её взгляд и движения. — Я не знаю, как связаны пергаменты, моя внезапная поэтичность и твоё причудливое чутье, — вкрадчиво говорила девушка, — но в скором времени мы соберём полную картину происходящего. В любом случае, не так важно, кем ты был в прошлом — я, если помнишь, и вовсе подверглась пыткам, осквернению и прилюдном сожжению — важно, что сейчас у меня нет никого ближе тебя. Каждый из тех, кто проявлял мнимое беспокойство за мою судьбу, узнав, кто я такая, забудет о всей своей напускной доброте, даже сердобольный Ральф. М… — Амабелль тяжело вздохнула, пытаясь признаться самой себе в горькой правде. — Она всегда будет смотреть на меня свысока. Мне никогда не подняться до её уровня, хотя бы потому, что её колдовской путь берёт начало с незапамятных времен. Она никогда не примет во мне равную себе. И ценит по большей степени за то, что я чудовище ручное, и как только перестану им быть, потеряю и ценность в её глазах. Если она, конечно, позволит себе лишиться такой покладистой игрушки. Янтарные радужки напротив потемнели, излучая искреннее сожаление и… понимание? Оно было столь знакомо, что Амабелль испугалась, как бы в глазах фамильяра ведьма не представала такой же высокомерной и властной, как М. Но Хобелло уже перестал быть для неё просто карманным помощником… — Единственный, кто действительно способен меня принять, выслушать и поддержать — это ты. — с неподдельной благодарностью призналась ведьма, не замечая, как юноша потирает запястья. Она была всецело поглощена этими словами, чувствовала, как они сейчас важны им обоим. — Ты всегда приходишь на помощь, не стыдишь меня за промахи, — ну, может, совсем чуть-чуть — а главное не осуждаешь за то, какая я есть. Я впервые за много лет перестала ощущать одиночество. И твоя роль в моей жизни гораздо больше, чем роль М, Эдварда или кого бы то ни было. Я не претендую на главное действующее лицо в этом спектакле, но если мои внезапные стихотворные порывы в действительности способны менять реальность — я ни за что не оставлю тебя за обочиной сюжета. Улыбка перед глазами девушки казалась особенной, не такой как всегда. Не было прежних озорства и праздного веселья, зато сколько в ней было вдумчивого восхищения и трепета. В этот момент юноша казался таким трогательным, что способен был совершить невозможное — растопить греховное ведьминское сердце, давно уже не ощущавшее сострадания и симпатий. Это чувство слегка сбивало с толку, заставляло оробеть, и все же Амабелль не сумела усмирить широкий сердечный порыв. Поцеловав непривычно мягкую и не пахнущую тиной щеку, ведьма плавно повернулась в сторону лечебницы и без раздумий зашагала к ней, на ходу бросив: — Жду тебя в своих покоях! Возвратим тебя в более сподручное состояние! Хобелло провожал изящную фигуру оторопелым взглядом, в смятении касаясь пальцами щеки. Конечно, ему приходилось и сидеть в декольте, и по случайности заставать девушку в нижнем одеянии, и терпеть её шутливый укус в макушку, но это было всё другое, просто баловство, не более… В голове все ещё пульсировала фраза «Уж я найду роль под стать своему другу, будь уверен!» Друг… Уж лучше, чем питомец, фамильяр или слуга. А на большее рассчитывать не стоит… Хобелло вновь поднял голову к балкону. Он-то понимал, что его пространные речи не какое-то предчувствие, а истина. Только звучала она не очень складно из-за неясных провалов в памяти. Но одно он чувствовал наверняка — не просто так стремления души Ральфа были противоположны сущности Роксаны, не просто так Эдвард старался отделиться от ведьмы, но сделать это сполна не мог, не просто так Эдмунд завоевывал доверие протеже Дадли посредством изобретальных шуток и игры в таинственных незнакомцев. Они все исполняли далеко не последние роли в жизни ведьмочки, тогда как у Хобелло была лишь одна задача — защищать её и не давать тьме всецело поглотить её разум. А ещё он чувствовал неясную, но очень сильную вину перед своей любимой колдуньей… ***Когда-то давно, а когда именно - жаб уже и не упомнит... Юноша резко выплюнул остатки воды и жадно начал вдыхать воздух, потирая ушибленную грудь. — Кхе-кхе… нельзя ли... кхе… немного деликатнее избавлять бедняг от предсмертных мук? — болезненно поморщился он, глядя на широкоплечего моряка, больше походившего на пирата. — Для утопленников на дне морском особый приём, так, может, и отправить тебя туда? — то ли насмешливо, то ли злобно спросил незнакомец, хватая спасенного за ворот и рывком поднимая на ноги. — Понял, у вас дерзость не в почёте. — тут же заулыбался юноша, с опаской разглядывая спасителя. Чутье подсказывало — их связывало что-то большее, чем разбушевавшаяся стихия. — Догадливость мне на руку. Теперь отвечай без промедлений — ты колдун? Юноша с крайним недовольством поджал губы. Худшие опасения все же оправдались. — Колдун? Уж слишком много чести столь незначительной персоне… Так, взбунтовавшийся фамильяр, осмелившийся на поиски собственного счастья… — Случись кровопролитие — нам не бежать от гнета М! — не слишком дружелюбно рыкнул пират и, по всей видимости, тоже колдун. — Так что же сам не бросишься в атаку? — нахально вздернул бровь юнец. — Мне не подвластны чары обращений, звериный облик твой поможет нам в спасении! — Спасать кого? — устало выдохнул бывший фамильяр, и вместо ответа получил на руки письмо. Вникать ему особо не хотелось, однако слог, полный скорби, раскаяния и нежности, обратил на себя куда больше внимания, чем того ожидал юноша. Говорилось о Гамлете, провинившимся перед лженевестой, внезапно ставшей ему милее всех на свете, о Роксане, ради спасения возлюбленного и жениха, подосланного отцом, угодившей в лечебницу, откуда повезли её уже на погребальный костёр. — В жизни не думал, что в ведьмах, охваченных проклятием и пробуждающих грехи, может быть столько благородства и доблести… — задумчиво протянул юноша. — Любовь нас превращает в идиотов… — грустно хмыкнул колдун, смотря на фамильяра в упор. — Так что, сумеешь вызволить красавицу? — В таком виде — уж точно нет. — развёл руками юноша, указывая на свой человеческий облик. — А если не способен сам, так обратись вороной и спаси её! Помоги ей! Назови её Джульеттой, и она сразу все поймёт! — без прежнего приказного тона, но с искренней мольбой попросил колдун. Фамильяр не знал, откуда тот знал про его пернатое обличье. Быть может, заметил в тот момент, когда юноша пытался покинуть тонущий корабль. Как бы то ни было, сейчас все его мысли были заняты душераздирающим письмом. Слова мощнее любой магии, вот уж воистину. — Вороном быть всяко лучше, чем провинившейся жабой! — прокаркал обратившийся фамильяр. Перед полётом он ещё раз окинул колдуна взглядом и решился спросить: — Судя по письму, ты Меркуцио? — Получив удовлетворительный кивок, птица улыбнулась, насколько позволял этого клюв. — А я Хобелло. Путешествие было недолгим, запах гари и обжигающее тепло костров быстро привели ворона на нужную площадь. Фамильяр надрывал глотку, каркая что есть мочи, зовя Джульетту. Он безумно боялся увидеть обугленное тело, искаженное гримасой боли когда-то прекрасное девичье лицо, боялся предать своего спасителя, изнывающихся от любви Ромео и от душевных мук Гамлета. Пока все же не заметил её… Издавший полное горечи «кар!», Хобелло бросился к бездыханному телу, как вдруг время будто замедлилось, воздух стал вязким, а крылья отяжелели. — Куда ты так спешишь, милая летучая жабка? — пророкотал знакомый насмехающийся голос. Птица попыталась вырваться из-под чар, но куда простому фамильяру, пусть и очень способному, бороться с магией Мастера? — Не утруждай себя, Хобелло, в этом нет смысла. — продолжалось где-то над головой шипение. Ворон не мог увидеть колдунью, но отчётливо слышал скольжение змеиного хвоста, ощущал прикосновение длинных волос. — Ты думал, я просто так отпущу самую талантливую ручную зверушку из всех, что когда-либо были у ведьм? Голос М был невыносимо противен. Хобелло так долго стремился к тому, чтобы избавиться от вынужденного покровительства Королевы, что теперь слышать её уничижительные фразы вновь было сродни пытке. — Ты ведь знаешь, я всегда получаю то, что хочу. А я хочу артефакт и кровь мальчишки на своих губах. Наше бедное чудовище ещё не знает, что решающую роль в этом исполнит она. Что-то заблестело, поднималось вихрем вокруг неподвижной фигуры Роксаны, и Хобелло ещё рьянее захлопал крыльями, не оставляя попытки освободиться от морока. — Не стоит понапрасну тревожить себя. — со лживым участием произнесла М. — Ничего плохого я ей не сделаю, наоборот, даже помогу восстановиться. Взамен, правда, ей придётся обратить душу во тьму и заполнить разум слепым подчинением проклятию и чарам, но у каждого могущества должна быть своя цена, не правда ли? Хобелло молчал, лишь с ненавистью испепелял пустоту перед глазами. — О, не дуйся, птенчик мой. — зловеще рассмеялась М. — Если тебе так приглянулось это чудище, я дам тебе возможность протянуть лапку помощи в её непростом деле. Будешь в первых рядах наблюдать, как она сладострастно вонзает копья в сердца тех, кого когда-то любила… — Она любила. — процедил Хобелло, закипая от ярости. — Она готова была пожертвовать всем ради дорогих людей, даже когда их пробирал страх от живущей в ней дьявольской силы. Пока её душа хранит светлые чувства, она не станет монстром, подобным тебе. — Подобным мне никто не станет, моё величие неповторимо. — скучающе ответила М. Но внезапно в её тоне промелькнуло удивление. — Подожди… Неужели ты думаешь, крошечное создание, что в твоих силах направить моё чудовище к свету? — Она заливисто рассмеялась, и смех её был похож на кусочки разбитого стекла, разлетающиеся в стороны и безжалостно пронзающие все вокруг. А затем Хобелло полетел камнем вниз. В глазах потемнело, а крылья до того стали неподъемными, что ими невозможно было пошевелить. Отогнав кровавую пелену перед взором, фамильяр с ужасом увидел на лапках кандалы. — Как же забавно, ну право. — произнесла М, и в её тоне не осталось ни капли шутовства, лишь презрение и раздраженность. — Кем ты себя возомнила, безвольная зверушка? Думаешь, что действительно чего-то стоишь? Кроме жалости, твои потуги ничего не вызывают. Твоя роль в этой пьесе настолько же комична, насколько второстепенна и ничтожна. Смерть тех людишек, что представляли когда-то мало-мальскую ценность для моего чудовища, будет хотя бы интересно лицезреть, а о твоей потешной душонке Ро даже и не вспомнит. Ты лишь беспомощная марионетка в моих могущественных руках. Притом не самая сильная и не самая ценная марионетка. Теперь ты будешь летать, когда я захочу, каркать, когда я захочу и вылизывать шерстку тоже, когда я захочу. Шипение рассеялось, будто его и не было, а вместе с тем исчезло и тело ведьмы. Вокруг закрутилась суета, люди, напуганные молнией, от исчезновения грешницы и вовсе обезумели, бросаясь кто-куда, совсем не замечая под ногами раненой птицы. Но Хобелло не чувствовал боли. Больше всего его заботило только то, что его полет больше не станет свободным. И то, что он предал своего спасителя, двух влюблённых и ведьмочку, что поплатилась лишь за то, что сохранила при ведьминской силе чистую душу.