Вкус пепла и баланды

-Фасованная наркота? Юра, ты издеваешься? - голос Бондаря, не смотря на сказанные слова, звучал приторно-мягко. Меня аж передернуло, - по-моему, мы уже обсуждали с тобой ту сворованную бутылку коньяка. Дверь его кабинета я, естественно, не закрыл. Стоял, уперев плечо в косяк, и с вызовом смотрел на этого двухметрового дылду в нелепой синей форме. Худой, как жердь конкурного препятствия, с вечно приклеенной к физиономин улыбкой. Эта улыбка действовала мне на нервы, будто он наблюдал забавный спектакль, в котором я играл главную роль. И лицо его какое-то... подвижное слишком. Бровки скачут, уголки губ дрожат. Вылитый клоун. Кабинет Бондаря Мафреда был воплощением казенного уюта. Или, скорее, попытки создать уют. Тяжелая, дубовая мебель, явно пережившая не одно поколенне следователей, соседствовала с безликими картинами в дешевых рамках - пейзажи, натюрморты, что-то патриотическое с флагом и Кремлем. На подоконннке, среди пыльных папок с делами и детскими рисунками, ютились чахлые фикусы в горшках. Они, казалось, вот-вот отдадут концы, как и моя спортивная карьера. Стены выкрашены в бледно-зеленый цвет, который, вероятно когда-то задумывался как успокаивающий, но сейчас вызывал лишь тошноту. На одной из стен висел большой портрет президента, смотрящего куда-то вдаль с дежурной улыбкой. «Он-то в курсе, что здесь творится?» - мелькнула в голове едкая мыталь. -Присаживайся, Юра, - Бондарь жестом указал на стул напротив стола, заваленного бумагами, ручками, карандашами и, внезапно, фотографиями лошадей и каких-то всадников... лошади...тьфу. Весь этот беспорядок на столе инспектора прекрасно сочетался с хаосом, творящимся у меня внутри. Постою, - буркнул я, не двигаясь с места. -Юрий...- начал он голосом мягким, обволакивающим как патока. И эта мягкость пугала больше, чем открытая агрессия, - понимаешь, ситуация у тебя... сложная,- при этом он постукивал кончиком ручки по столу, выбивая нервный ритм, как лошадь отбивает темпы, прежде чем прыгнуть. Тук-тук-тук. Каждая точка - гвоздь в крышку моего будущего. Он обнажил свои белые зубы в очередной натянутой улыбке и начал бубнить что-то про исправительные учреждения, про перевоспитание самого себя, про светлое будущее. Я слушал вполуха, снова и снова переживая в памяти тот сезон, когда все пошло прахом. Верная команда «Надежда», предложение «подзаработать», мой отказ, турнир... затем хруст в колене и боль. После - я наступил на те же грабли. Погоня, адреналин, столб и кусты. Кусты, в которых я лежал с разбитым лицом, понимая, что моя жизнь только что разлетелась на куски. Сейчас всю эту историю я пытался забыть, высечь каленым железом из своей памяти. Когда я пытался что-то возразить, он поднимал руку, прерывая меня жестом снисходительного терпения. -Да-да, я понимаю. Ты хочешь все объяснить. Но факты - вешь упрямая, - и снова эта улыбка. Хитрая, лисья. Иногда он отводил взгляд. размышляя, а потом снова впивался в меня холодными, всевидящими глазами, - тем более, ты уже был замечен в воровстве. И оттоворка а-ля: «меня заставили», уже не прокатит. Мне и так в прошлый раз по шапке надавали, что я тебе только лекцию прочитал, которую ты даже не слушал. Когда я в очередной раз упомянул о «Надежде», о предательстве и несправедливости, когда я в очередной раз вывалил ему все свое грязное белье, Бондарь едва заметно поморщился. -Да, история неприятная. Но, видишь ли, твоя вина тоже имеет место быть, - он взял со стола чашку, сделал небольшой глоток, не отрывая от меня своего пронзительного взгляда, - мы же не хотим это раздувать, правда? Инспектор понял, что я его не слушаю. Он вздохнул, потарабанил пальцами по столу и в его глазах, обычно лучащихся оптимизмом мелькнуло что-то похожее на... усталость? -Юр, солнце мое, ты же понимаешь, к чему все это ведет? Твоя история может закончиться очень плачевно. «Солнце мое...». Да пошел ты к черту. -А что мне оставалось делать? Сидеть дальше на шее у мамы? - прохрипел я и сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но боли я не почувствовал. -Юра! Ну уж точно не травку фасовать. Неужели больше не было никакого выхода? - Манфред тяжело вздохнул и пробормотал, уставившись в стол, - ты не дурак, Юр... Далеко не дурак. -Я знаю, что я не дурак. Я прекрасно знаю, чем все может закончится, - рявкнул я и только открыл рот, чтобы продолжить как Бондарь оборвал меня. -Ты сядешь. Ровно через полгода. Что?.. Мама же вроде отпросила меня. Я сам слышал. Похоже на очередную угрозу Бондаря, значит, бояться нечего. -В смысле? -В коромысле, Юр. Если ты не исправишься, ты сядешь, - инспектор заглянул прямо в мои глаза, будто там была бегущая строка, - ты, конечно, маме своей спасибо скажи. Но знай, что тебя здесь, - он ткнул указательным пальцем в стол, - будут пасти до последнего и в восемнадцать ты уже присядешь на вилы по полной. Пятнадцать лет... Бондарь опять начал вещать про уголовку, но сейчас его лицо переменилось. Его слова пролетали мимо, как пух от одуванчика. А потом - щелчок. Пятнадцать лет... В голове вспыхнула картинка: тесная, душная камера. Стены, покрытые плесенью и облупленной краской. Запах пота, мочи и чего-то еще, до жути отвратительного. Решетка, холодная и ржавая. Сокамерники - тени с пустыми глазами и звериным оскалом. Меня замутило. До этого момента «тюрьма» была чем-то абстрактным, далеким, прям как фильм. А сейчас это стало реальностью. Холодной, липкой, удушающей реальностью -...поэтому мы предлагаем тебе альтернативу. Шанс... - Бондарь улыбался, словно предлагал мне не отсидку избежать, а круиз по Средиземному морю. - ...команда «Мы». Онн сейчас...- Бондарь продолжал вещать, но я его не слышал. В ушах стоял звон. Представлял, как меня заталкивают в камеру, как захлопывается тяжелая, железная дверь, как меня отрезают от мира, от неба, от свободы, которой у меня никогда не было. Запах пота становился все сильнее, проникал в ноздри и доходил до самого желудка, вызывал рвотные позывы. Нет. Нельзя -...соревнования. Если войдешь в топ-30... - обрывок фразы, словно спасательный крут, брошенный в бушующее море моих мыслей. Соревнования? Лошади? Какая ирония судьбы, после всего, что со мной произошло. Неужели это единственная возможность дышать, жить, не сгнить заживо в этой дыре? -...Джордан Кроули. твой последний шанс, Юра, - голос Бондаря прорезал туман в голове. Он смотрел на меня и в его глазах читалась тревога и волнение. -Мы. - повторил я, пробуя слово на вкус. Горькое и сухое, как пепел. Но лучше, чем вкус тюремной баланды, - что от меня надо? Бондарь улыбнулся шире, - для начала - присесть, - он кивнул на стул, - и внимательно меня выслушать. ——————————————————————————— Тяжелая дверь участка лязгнула за спиной, отрезая меня от спертого воздуха и хищных взглядов людей в синих костюмах. Вдох - и в нос ударил запах сырой земли, молодой травы и выхлопных газов. Вот она свобода с ароматом помойки. Под ногами - чавкающая, хлюпающая жижа из грязного снега и всплывшими, как первые подснежники, окурками. «Прелестно..», - подумал я, перепрыгивая через очередную лужу, в которой отражалось серое, затянутое облаками небо. Чуть не навернулся, черт бы ее побрал. Ничего общего с той лазурью, что мерещилась мне пару минут назад в кабинете Бондаря. Это мой район. До боли знакомый, до тошноты любимый. И не смотря на ком в горле, душа, зараза, поет. Весна же. Перезагрузка. Новый старт, пусть и корявый, но все же. В голове ненавязчиво всплыло лицо Бондаря. Такое усталое, но все с той же улыбкой. Вот же блин... Не слишком ли я грубо ему ответил?... Не знаю. Мысли метались как крысы в затопленном подвале. Вспышки: «Надежда» - команда, показавшая мне предательство и правду жизни. Мамино лицо, бледное и испуганное, когда я вернулся домой - разбитый, потерянный, со сломанным носом и рассеченным лбом. А потом... Я лишь хотел помочь. Думал, быстрый заработок.. дурак. «Мы...» - слово звучало в моей голове как приговор. Шарашкина контора. Я о них ничего толком не знал, кроме того, что они считались одной из самых скандальных команд из-за своего вечно меняющегося состава. А вот Джордана я хотя бы видел и читал о нем. Насколько я помню, он троеборец и причем очень удачный. Но вот несколько лет назад разразилась новость, что он якобы подставил своего товарища по команде и угробил его пошадь. И то ли он ее придушил, то ли связки перерезал... И черт его знает, он сделал это или нет. Интересно, кого он там себе набрал в команду и что меня ждет. Если я пройду, конечно. А если не справлюсь? Кишка тонка? От мыслей, давящих на мозг, огромный шрам над бровью заныл. Напоминание о собственной слепоте. Больше - никогда. Никому не позволю так близко подобраться. Я невольно провел по нему пальцами. Это стало моей привычкой - касаться его, словно проверяя настоящий ли он. Настоящий. Как и все то дерьмо, случившееся в Надежде. Прикрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания. Бесполезно. Они цеплялись за меня, как пиявки, высасывая остатки сил. Миновал компанию алкашей, распивающих что-то мутное из пластиковых стаканчиков. Вонь перегара ударила в нос, вызвав приступ тошноты. Перед глазами всплыла баланда. Отвернулся. Скорее бы домой. Но тут взгляд упал на тонкие ветки березы, пробивающиеся сквозь бетонный забор. На них уже набухли маленькие листочки. И что-то внутри оттаяло. Какая-то непонятная, глупая и наивная надежда. Ладно... Опять коснулся шрама. Сувенир, блин. На память. От «друзей». Больше - ни-ни. Никакого доверия. Все. Баста. Усталость.... Кости ломит, ноги еле несут, хотя я и не работал. Выгорел, наверное. Бороться устал. Хочется просто сдохнуть и все. Так, Юра, елерный театр. Ты сегодня ничего полезного не сделал, разумеется, тебя совесть мучать будет. Точно, надо что-то сделать.... Блин... Сил нет.... А вдруг я уже ни на что не годен? Я же брак, по сути. Спортсмен с травмой. Все эти медали, кубки... Фигня это все. Пустышка. Ничтожество я. Ну не-е-ет... Все с конюшни говорят, что я талантливый, что, мол, у меня чувство лошади есть. Холодок по спине. Трясет. Хотя, вроде и не холодно. Я достал телефон и зашел в «избранные». -Да, мам, привет... Да, все нормально... Нет, я еще до дома не дошел. Дойду - поем... Сказал, что не посадят... Нет, мне нужно восстановиться, он ждет, что я продолжу прыгать... Я не хочу... Да, мам, я тоже... пока.