Вынужденное перемирие

      Дрю ничего не чувствует.       Сначала он только слышит.       Звон в ушах нарастает постепенно, ненавязчиво. Из легкого писка превращается в целые колокола, сдавливает голову в тисках, давит на грудь. Сжимает легкие и заставляет мозг глотать воздух в панике, что он сейчас задохнется. Ещё чуть-чуть. Ещё совсем немного.       А потом выстреливает тишина. Послевкусие давит на глотку, хочется его выплюнуть. Выблевать. Боль в груди остаётся – будто по ребрам прошлись наждачкой, заточили ему кости, пока они не стали острыми. Достаточно, чтобы лёгкие, с каждым вдохом с ними соприкасающиеся, резались, болели. Чтобы необходимый глоток воздуха отзывался такой болью, от которой дурманило голову.       Перед веками темнота. Будто его заволокли в комнату без единой щели, через которую мог бы литься свет; прицепили его к полу кандалами и ударили по голове чем-то тяжелым. Тогда воспоминания отшибло нахрен, а от мозга остались только рефлексы. Только смутное представление о том, что произошло. Понимание того, что ему нужно дышать, иначе от него останется совсем ничего.       И веки те налились свинцом, а поднять их казалось совсем невозможным. Он не чувствует собственного тела, он забыл, какими мышцами двигать, куда посылать сигнал, чтобы коснуться самого себя. Он только слышит. Слышит пугающую тишину и собственное, слабое дыхание. Почти что неслышимое.       Пахнет йодом. Дрю осознает это не сразу, но от осознания сердце замирает, весь организм становится на паузу, только обоняние старается уловить этот запах ещё раз. Хотя бы что-то. Что-то, помимо темноты и оглушающей тишины. А с обонянием приходят смутные отрывки того, что произошло.       Он бежит за воспоминаниями; за той болью в легких, которая заставляет его чувствовать себя живым, понимать, что он всё ещё здесь, а не там, в небытие. Он как-то никогда не интересовался, что будет после смерти. И ему не хотелось узнать об этом вот так. Ему не хотелось, чтобы смерть была вот такой. Безучастной. Слушай и молчи. А Дрю никогда не был согласен молчать.       Он открывает глаза, щурясь – в комнате лишь приглушенный свет, но оттого ему не менее больно. Глаза болят. Тело болит. Ломит, будто от лихорадки. Не хватало ему ещё заболеть. Пятна расползаются перед глазами, мечутся, а потом он вспоминает. Резко. Будто на голову разом вылили тазик ледяной воды. Заставили его в ней задыхаться, набирать полные легкие, чтобы потом утонуть.       Кто-то хватает его за плечо и сдавливает так, что хочется завыть от боли. Но Дрю парализован от страха. Животного, готового притвориться мертвым, лишь бы его не убили сейчас. Не тогда, когда он начал чувствовать. Только не сейчас.       Фиолетовое пятно заставляет его поежиться. Оно кажется таким неестественно ярким. На фоне тусклых, голубого оттенка стен, и отсохшей краски. До тех пор, пока взгляд не фокусируется хотя бы немного. Пока перед глазами не предстаёт знакомое лицо, заставляя его позорно облегченно выдохнуть. По стыдному расслабиться хотя бы немного.       — Успокоился? — Зендер ослабляет хватку. Но держит, будто он может сбежать. Ставит на место, будто напоминая, в каком положении тот находится.       В каком находятся они оба.       Дрю медленно моргает, потихоньку восстанавливая дыхание, жадно глотая воздух. Зендер воспринимает это по своему. Отпускает его плечо, наклоняясь к его груди.       Он не чувствует своих рук – он накрывает себя инстинктивно, на чистых рефлексах, чувствуя, как сердце вновь заходится в страхе. Ему, сука, страшно. И он сжимает себя единственной двигающейся рукой, даже не замечая, как воздух оглаживает голую кожу. Потому что отвести от парня взгляд страшно. Потому что ему это может стоить жизни.       Но Дрю слаб, сейчас он бессилен – Зендер молча хватает его за запястье, убирая руку в сторону, и у Дрю больше нет сил её поднять. У него нет сил бить и бежать, и оттого он замирает.       И это не помогает. Боль обостряется – становится так невыносимо, будто ему вывернули ребра наружу, убили его кровавым орлом. Обожгли свежую рану перекисью. А он настолько бессилен, что нет сил кричать. Мычать, рыпаться, морщиться.       Лучше бы он сдох.       — Говорить можешь? — Дрю переводит взгляд медленно, заторможенно. Да Зендер точно издевается. Ещё бы, бляха, спросил, жив ли он.       Но он кивает. Дерганно, слабо, но кивает. Сглатывает, смачивая горло, но лишний раз не говорит. Устал.       — Обнадеживающе, — Зендер рассматривает его ещё разок. И ему хочется вырвать ему глаза и запихать глубоко в глотку за этот взгляд. Равнодушный, спокойный. В его глазах плавают ледяные глыбы, а Дрю слишком устал, чтобы попытаться согреться. Урод.       Зендер уходит к какому-то столу, недалеко. Дрю смотрит на него недолго. Медленно, неторопливо скользит взглядом по стенам, мебели. Больничная палата. Хочется надеяться, что это всё сон. Что это всё было страшным сном, кошмаром, от которого он проснулся. Последствия медикаментозной комы. Явно неудачной.       Дрю просто обманывает себя. Утешает, поддерживает так, как может, потому что ненавидеть себя сейчас время неудачное. Потому что никого кроме себя у него сейчас нет, а на поддержку от неожиданного гостя рассчитывать не приходится. Да и Дрю не стал бы её принимать. Сам справится.       Воспоминания бьют по лицу. Больно. Больнее, чем печет грудь, рвёт ему легкие острыми костями изнутри. И, как назло, от одного только короткого фрагмента в голове дыхание учащается, режется ещё больше, заставляя его едва-ли не впадать в истерику. Больно. Страшно. Невыносимо.       — Где мы? — выплевывает это, бросает самому себе спасательный круг. Умоляет о том, чтоб ему его бросили. И так, сука, явно, что становится только хуже. Становится невыносимо от мысли, насколько он беспомощен.       — В больнице, — Дрю знает. Тратит свои силы на то, чтобы не сойти с ума, и от того, как Зендер подыгрывает его спектаклю становится мерзко. И пусть Зендер странный, последний урод и фрик, он не тупой. Дрю знает, что не тупой.       — Тут есть люди? — он не шепчет, он хрипит. Потому короткое молчание сбрасывает на то, что Уикхем пытается разобрать его речь.       Но в итоге он не отвечает. Только медленно кивает, чтобы Дрю мог уловить его движения. Злит.       — Не много, — Зендер поджимает губы. И злость отходит на второй план. На душе становится пакостно.       — Военные?       — Выжившие, — слово колит где-то под ребрами, — некоторые врачи.       — Волонтерствуют? — от молчания становится ещё хуже. Потому что Дрю понимает – нет. Просто сделали одолжение. Дали в долг, — почему ты тут?       Вопрос звучит так искренне. И Зендер впервые смотрит на него – с легким удивлением в глазах. И взгляд у него становится мягче. Всего на доли секунды. А после снова леденеет, заставляя Дрю кусать щеки от злости и безысходности.       — Нашёл тебя под завалами.       — И потащил за собой? — Дрю хмурится, на что Уикхем снова молчит, — идиот. Жить надоело? В герои мечешься?       Ребра снова больно упираются в легкие, заставляя его поджать губы и заткнуться. Ему тоже дали в долг. Сделали одолжение, и Дрю знает, что Зендер потребует что-то взамен. Знает, что он не дурак. Чудак, но не идиот.       Его молчание злит, потому что загоняет в тупик. Потому что Дрю расценивает это как «да». Чувствует себя загнанным, ранненым зверем, и уж Уикхем-то точно знает, что ему могут откусить голову. А потому не лезет. Пока.       — Отдыхай, — от того, как он явно игнорирует вопрос – хочется вмазать ему по лицу, — тебе надо восстановиться. Потом махаться будешь.       А Зендер замечает. Замечает его сжатые кулаки, что до сих пор хватаются за собственную грудь, защищаясь.       Зендер отворачивается вновь, а Дрю думает о том, что это легкомысленно. Вдруг он всадит ему нож в спину? Вдруг сейчас задушит, повалит на стол, заставит умолять о хотя бы одном глотке воздуха?       Он опускает взгляд ниже, замирая. Снова. И понимает, почему в ребрах неприятно колит. Чувствует, как неприятно замирает сердце, неверяще осматривая пропитанные кровью свежие бинты.       И сразу чужие касания пару минут назад становятся менее противными. Но оттого противными быть не перестают.       — Там, — Дрю сглатывает, накрывая рукой расползающееся по нитям пятно, — кто-то был? Под завалами.       — Был, — сердце работает снова. Стучит в страхе, качает кровь, а щеки от страха начинают гореть, — твоих дружков там не было.       Зендер не смотрит. Вряд-ли прочитал – скорее по голосу услышал.       — А те кто были?       И снова тишина. У Дрю начинает звенеть в ушах снова. Та самая тишина, безучастная, оглушающая. Вот что это было. От мысли, что все эти ощущения были связаны с Уикхемом – в горле застревает противный ком. Мерзко. Мерзко дышать с ним одним воздухом, но он дышит. Потому что пока что по странному сильно хочет жить.       — Догадайся, — Зендер выплевывает это так резко, грубо, неуместно. Будто сам пытается от этого абстрагироваться. Молчит какое-то время. Чувствует, как Дрю наблюдает, как сверлит взглядом спину, и позволяет ему это делать, — там были дети.       Зендер делится с ним своей болью. Делится тем, что пришлось пережить. Заставляет пережить это вместе с ним: каждым моментом, пока Дрю находился в отключке, пока он плавал между ничем и всем, а Уикхем страдал. А Уикхем боролся с реальностью, чтобы выжить.       Дрю его ненавидит. Потому что правда переживает эту боль вместе с ним.       — Ты голодный? — от того, насколько этот вопрос кажется неуместным, весь возможный аппетит и вовсе сходит на нет. И пусть Дрю отрицательно качает головой, Зендер даже не смотрит, — тебе надо поесть.       — Может мне ещё и упасть тебе в ноги надо? — голос хрипит, но обида сильнее, — я не просил себя спасать, знаешь ли. Я сам решу, что мне надо.       — Твой желудок решит, что тебе надо. И начнёт жрать сам себя, — Уикхем оборачивается, пытаясь осадить Дрю взглядом. Только Дрю упрямый, а Зендер упрям не меньше: достаёт из потрепанного, полного рюкзака желтый судочек, картинка на котором стерлась, кажется, ещё до их рождения, — из тебя кровь льётся, как из фонтана. Уж извини, что я не бесчуственная скотина и не смог оставить тебя умирать. В следующий раз буду осмотрительнее. А сейчас жри и не жалуйся.       Зендер мог бы бросить этот судочек ему в лицо. Мог бы – Дрю по глазам видит, что хочет, и не может не усмехнуться. Слабо, болезненно, но как же это потешно. Зендер, вместо этого, заставляет его приподняться. Хотя бы немного поднять корпус, упираясь затылком и лопатками в спинку больничной койки, и взять в руки тот самый судочек. Ребра недовольно отзываются болью, но Дрю это игнорирует.       Он приоткрывает судок. И пусть еда далеко не свежая, взгляд как-то смягчается сам собой. Он шумно, не без боли выдыхает, усмехаясь.       — Роскошно, — в судочке лежат два варенных яйца и бутерброд. На ощупь он как пластик, но почему-то кажется таким дорогим, что в сердце неприятно колит.       — С твоими поварами, наверное, не сравнится, — Зендер его добивает, приподнимая уголок губ в насмешливой улыбке, выдыхая тихий смешок. Дрю еле заметно качает головой. Отец бы ужаснулся, прознав об его мыслях сейчас.       Почему-то, смотря на стеревшийся принт с нарисованными школьниками, его сердце не ёкает.       — Обворовал трупы?       — Выпросил у местных, — Зендер слегка кивает головой в сторону двери, садясь на край больничной койки. Дрю от такой близости некомфортно, но голод бьёт по стенкам желудка сильнее, — хорошего ты обо мне мнения.       Дрю ничего не отвечает только потому, что обязательно выплюнет что-то язвительное, ядовитое. Берёт яйцо в руки, отправляя его в рот целиком.       — У них вся еда испорченная, — Зендер отводит взгляд в сторону, и только потом замечает чужой, вопросительный, — у трупов.       — Проверял?       Зендер кивает, поджимая губы. Ему от самого себя мерзко.       Дрю ест неторопясь, стараясь не думать о том, ел ли что-нибудь Уикхем. Ему всё равно. И всё же в какой-то степени Зендер прав. Он не бесчуственная скотина, а, значит, в голову вопрос лезет сам с собой – и у Дрю нет сил, чтобы ему противиться.       Он откладывает судочек в сторону, еле запихнув в себя бутерброд. Всё же, на вкус он отвратителен, но выбирать не приходится.       — Что произошло? — он прикрывает рану от собственного взгляда рукой. И от смутного воспоминания голова раскалывается, мутит, грозясь вывалить всю пищу наружу тем же путем. Ощущать под рукой бинты гораздо приятнее, чем обжигающую, кипящую от адреналина кровь.       — Не знаю, — Зендер переводит взгляд на него. Холодный, но слегка разочарованный. Будто надеялся, что Дрю расскажет ему сам, — я не видел, что произошло. Пришёл уже тогда, когда всё было развалено.       — И почему полез?       — Надеялся найти что-нибудь, — Дрю принимает такой ответ. Раз Уикхем проверял тела в поисках еды, то он готов в это поверить, — или кого-нибудь.       — А нашел меня, — Дрю выдыхает тихий, язвительный смешок. Вот тебе и подарок судьбы, бляха.       — А нашел тебя, — Зендер пожимает плечами. Жест такой безучастный, а взгляд у него так и пестрит этим обжигающим, демонстративным холодом, — я тоже был раздосадован, не переживай.       Уикхем поднимается с его койки, и Дрю наконец выдыхает. Становится проще дышать. Жаль только, что совсем из комнаты не уходит.       — Ты один? — он игнорирует чужой, выразительный взгляд до тех пор, пока Зендер не отвечает.       — Да, — он отворачивается. Роется в ящиках в поисках чего-то.       — Почему? — Дрю приподнимает бровь, — или я не удостоен такой чести?       — Цены тебе не было, когда ты спал, — Дрю усмехается, теша себя чужими нахмуренными бровями, — зачем тебе это?       А после опускает уголки губ вниз, задумчиво осматривая собственные ноги. Зачем ему это? Всяко лучше, чем лежать в тишине. Всяко лучше, чем слушать оглушающий звон в ушах, доводящий его до безумия; не чувствовать собственного тела, плавать нигде и ни в чем, быть ничем, не помнить. Быть бесполезной куклой, валяющейся на больничной койке.       Всяко лучше, чем умереть.       — Просто, — он переводит взгляд обратно на Уикхема, и смотрит, почему-то, серьёзно, — а я тебе расскажу, с кем был я. Не выпендривайся. Потом будешь играть в обиженную школьницу.       Зендер щурится. Достаёт из тумбочки какие-то таблетки, название которых у Дрю прочитать нет сил.       — Сначала я был с клубом, — Дрю еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. Ну конечно, — когда всё началось. Потом мы разделились, нарочно. Вшестером прятаться сложнее, — он подходит к кулеру, забирая оттуда только пластиковый стаканчик. Вода там грязная.       Дрю молчит – ожидает продолжения, неловко потирая голые плечи.       — И?       — Я был с Милли, — слова даются ему с трудом, но Зендер говорит ровно, и на мгновение Дрю даже пропитывается к ним уважением. На мгновение, — а потом она пропала.       — Пропала? — Зендер протягивает ему стаканчик с водой из крана – Дрю не уверен, что она сильно чище кулера, – и упаковкой таблеток, позволяя ему наконец прочитать название. Аспирин.       — Пропала, — Зендер говорит тише, но оттого не менее твердо, — я не знаю, где она. Просто испарилась. Я, — он впервые запинается, — только надеюсь, что она жива.       Дрю кивает, прожигая взглядом пачку таблеток. Почему Зендер дал ему их только сейчас? И насколько сильно они уже повязли в долгу перед этими врачами? Что нужно будет сделать, чтобы отвязаться? Что, если их отправят в самый эпицентр, когда ситуация ухудшится? Когда есть и лечиться будет нечем?       — Не думай об этом, — Дрю поднимает взгляд, почти что испуганный. И лёд в чужих глазах заставляет его остыть, — выберемся.       Он Зендеру не доверяет. Опускает взгляд обратно на таблетки, хмуря брови и поджимает губы. Он Зендера не понимает. Но больше у него, сейчас, никого нет. Но он настолько устал, что сейчас хочется просто положиться на кого-то. Сейчас он бессилен, сколько бы слов не произнес, сколько бы не плевался ядом. Он не дурак. Поэтому он надавливает на таблетку, заставляя её выпасть из пачки, и отправляет в рот, запивая мелкими глотками. Чтобы не глотать слишком много на случай, если вода грязная. Просто на случай.       Зендер не спрашивает в ответ, что заставляет Дрю напрячься. Будто бы готовит морально к удару. Готовит к тому, что будет больно. Вот-вот и ему вправят ребра на место.       Поэтому Дрю вправляет их сам.       — Я был с Лиамом, — он сверлит взглядом обшарпанную стену, — слонялись туда-сюда, старались не выходить из здания. Вида из окна хватало, — Зендер поджимает губы, и Дрю еле берёт себя в руки, чтобы не ударить ему по лицу, — Генри... пропал.       И в этот момент чужие глаза сверкают небывалым интересом.       — Как под землю провалился, — Дрю возмущенно взмахивает рукой, — я сначала подумал, что он струсил, бросил нас, но, — он задумывается на доли мгновений, думая, как бы правильно выразиться, — блядь, это Генри. Если бы он просто сбежал, где-то неподалеку валялся бы его труп. Без обид.       Будто Генри может это слышать. Дрю мотает головой. Ну уж нет. Рано ему в призраки метить, Дрю ещё, бляха, планирует высказать ему это в лицо.       А из мыслей его вырывает тихий, язвительный смешок. И потом снова наступает тишина. Общие темы закончились, вот и всё. Теперь их связывает только то, что они оба в полнейшом дерьме – как и полыхающий мир за окном, разваливающийся на части. Где абсолютно все в дерьме, а ножи, которые можно было бы воткнуть друг другу в спину, давно затупили, и сил на то, чтобы их вонзить, просто не осталось.       За окном крики и тишина. Там рай, смешавшийся с адом, там небеса, которые давно потеряли свои границы. Там нарушевшееся равновесие, баланс, и опоры под ногами больше нет.       У Дрю нет сил разгадывать эти загадки. Его снова клонит в сон – потому что боль потихоньку отступает, притупляется, и его организм молит об отдыхе, стоит опасности отступить хотя бы на мнимое расстояние. И неважно, что она всё ещё может откусить ему голову, он просто невыносимо устал. Просто шестнадцать лет – это не тот возраст, в котором ты должен бороться за право жить.       Он бросает что-то Зендеру напоследок: перед тем, как отключиться. И столько боли плескается в чужих глазах, что Дрю невольно чувствует себя не самым слабым здесь.       И пусть это эгоистично; пусть Зендер думает, что Дрю об этом забудет – он знает, что никто из них не хочет больше бороться.       Они оба не дураки. И именно потому всё ещё борются.