«Нам не дано испытать счастья простых решений...»

1920 год. Апрель. Франция.        Весна в этом году ощущалась по-особенному холодной. То ли от непривычки из-за разницы климата, то ли холод последствия революции пробрался под самые рёбра, оседая белым инеем, не давая больше возможности согреться.        Ему теперь всегда холодно. Будь то обжигающие лучи солнца, то ли тесное купе поезда в знойный день.        Это иной холод. Который зыбучим отчаянием вгрызается в мышцы, пронзает кости и никогда не позволяет о себе забыть.        Страны, которую он любил, которой верой и правдой отдал присягу — больше нет. Что может быть хуже, чем неприкаянный человек, лишившийся Родины, замены которой военное воспитание никогда не позволит найти? Не так страшила затянувшаяся война, как отсутствие дома. Париж — лёгкое утешение. Если ненадолго закрыть глаза, вдохнуть воздух полной грудью, сжав под ладонью деревянный поручень перилы балкона, то вот он — сердце Российской Империи. Санкт-Петербург.        Гарин открывает глаза. Пустой взгляд вниз, на серую, окутанную туманом улицу. Воздух пахнет дождём. От прошлой жизни остались лишь воспоминания о былом величии и кареглазая девушка с тонкой изящной шеей.        За спиною раздаётся стук каблуков неспешно приближающихся шагов по выложенному на полу паркету. Тот поскрипывает от старости под нагрузкой.        Анна становится рядом, плотно соприкоснувшись с Николаем плечом к плечу. Подобно ему, устремляет взгляд в низ, на улочку, прижимаясь грудью к перилам балкона.        Николай, склонив голову на бок, с интересом смотрит за каждым её движением, словно заново изучая её черты лица, заново запоминая, сравнивая невзначай: что в ней изменилось.       Революция вперемешку с войной по-своему отразились на ней. Но не сломили. Стержень внутри неё был слишком прочным. — Мне кажется, ты совсем скоро исчезнешь, Анни. — Бархатистый мужской голос звучит у самого уха, пока его руки обнимают ее сзади, то ли с намерением спрятать, то ли согреть. Такая маленькая. Такая хрупкая. Но только лишь с виду...        Анна молча хмыкает под нос, наклоняя голову на бок, позволяя его губам соприкоснуться с кожей своей шеи. Хочется тепла. И Николай бережно припадает к ней, оставляя нежные поцелуи, ощущая как её лёгкий парфюм приятно забивает ноздри. Как же он скучал по этому аромату… — Я ненадолго. — Тихо, не без печали в голосе, шепчет она, противясь сказанной правде. — Хотела увидеть тебя снова, пока нас не столкнуло лбами. — Знаю. — В ответ шепчет он, обжигая её ухо горячим дыханием, зарываясь носом в растрепанные от ветра волосы.        Анна выпрямляется и медленно поворачивается к нему лицом, не спеша поднять глаз. Потому что знает, что ещё не готова. Стоит ей только встретиться с его хитрым взором, как что-то внутри треснет, сломается и от хладнокровия, которые в ней взростила война и революция, не останется и следа. Он единственная её слабость, которую ей так и не удалось побороть. Пока что.        Чувствует, как мужская рука с нежностью поглаживает четко очерченный контур лица, огибая выраженные скулы. — Одни глаза остались. — Нежно усмехнулся он, затем наклонился и легко чмокнул её в пухлые губы. — Я вернусь в Россию и заживём.        Анна вздыхает и прислоняется лбом к его груди, чувствуя как от его пальто пахнет табаком и перечной мятой. Она молчит, слушая как первые капли срываются с небес, ударяясь по черепичному навесу над ними, шлёпаются о перилу, разлетаясь на мелкие брызги в стороны; ощущает, как тянет прохладной.        Медленно качает головой из стороны в сторону, в знак протеста. — Нет. — Тихо выдыхает она, констатируя факт, все так же прижимаясь к нему, крепко держа его за лацкан пальто.       Последнее чего она хотела — это остаться жить в этой загибающей стране, которая, как она считала, уже никогда не примет лик былого величия. Неужели это грех — хотеть красивой жизни?        Николай молча кивает, обнимая её, проводя ладонью вдоль спины к пояснице.        Советская власть уже пыталась подобраться к нему с приказом принять новую сторону и уже верой и правдой служить и быть полезным Советскому Союзу. Но Николай предпочёл укрыться на время во Франции, пока шумиха не утихнет и ситуация не прояснится. Признавал ли он новое государство, построенное на крови двухсотлетней империи? Признает. Он любил страну всем сердцем и мог позволить себе отпустить прошлую жизнь; всеми фибрами души желал вернуться, но прекрасно осознавал: сейчас лучшим решением было затаиться. — Ты замёрзла. — Он касается губами ее кончика носа, — Пройдём. — Приобнимая её за плечи, они проходят к двери, ведущей в номер.       Анна заходит внутрь, сбрасывая со своих плеч пальто, слышит как Гарин закрывает дверь на балкон за спиной.        На деревянном столике возле дивана над фарфоровым белым заварником возвышаются клубы пара. Рядом стоят приготовленные чашки и блюдца под ними.        Анна скользит взглядом по синим стенам гостиничного номера, замечая как в углу обои уже начали отходить. Паркет под ее ногами предательски поскрипывает. — Думаю уже заварился. Я помню, что ты любишь крепкий. — Николай подходит к столику с намерением разлить чай по чашкам. Анна резко оборачивается на него. — Сколько мы не виделись? Года два? — она устало склонила голову на бок, смотря на мужчину из под полупущенных ресниц.        Николай застыл с заварником в руках, глядя на неё не сводя глаз. — Два года, пять месяцев и тринадцать дней. — Без раздумий ответил он, наблюдая за тем как Анна, подобно кошке, медленно движется вдоль стенки, огибая стоящее пианино, скользя пальцами по его крышке. — Срок не малый. — Грустная улыбка тронула пухлые губы, — Чашка чая славное дополнение для беседы двух приятелей, которым угодно встречаться каждые выходные и обсуждать новости. — Она медленно выдыхает, — В нашей ситуации, добротным спутником выступит крепкое вино. — Ma chérie, — тихо шепчет он, улыбаясь, — Я хорошо тебя знаю, — Он ловко наклонился и выдвинув из под столика потайной ящик, извлек оттуда бутылку. — Даже очень. — Взгляд её карих глаз скользит по этикетке любимого Шато Лафит-Ротшильд, — Это опасно, когда мы находимся по разные стороны баррикад, Mon Cher, если ты понимаешь о чём я. — Шутит она.        Звонкий хлопок ознаменовал начало отсчёта. Часовая стрелка достигла ровно шести часов вечера, когда по стенкам фужеров полилась багровая жидкость, наполняя их ровно до половины. Всё было рассчитано и ограничено. Их свиданию посопутствовала многоступенчатая операция, которая включала в себя ни один аспект. Важнейшим условием являлась встреча на нейтральной территории.        Анна не знала постоянного места укрытия Гарина, но она всегда могла связаться с ним. Этого ей было достаточно. Ведь обладая той ценной информацией — ей бы не позволили хранить её без огласки. Поэтому так было лучше.        Последние несколько лет они только и жили подобно часовому механизму: крутящиеся шестеренки в разных отсеках, без доступа и возможности встречи. Крутились, чтобы время шло быстрее, чтобы стало лучше.        Николай подал фужер Анне. Та приняла его, попутно выудив из кармана часы, взглянув на время. Мужчина ухмыльнулся и приподнял свой фужер в воздух. — За что выпьем, Анни? За лучшую жизнь, к которой мы так стремимся? — он улыбнулся, глядя на нее. — За возможность ощущения счастья простых решений. — Она приподняла фужер в воздух, а затем залпом осушила его до дна.        Гарин снова улыбнулся. Наблюдая за тем, как она еле заметно морщится от кислого вкуса вина. Без сырной нарезки, без смакования, будто рюмку водки.        Николай сделал то же самое. Было дано слишком мало времени, чтобы растягивать удовольствие горячо желанной встречи. — Хороший тост. — Тихо проговорил он, осознавая что теперь эта фраза надолго засядет в его голове.        С глухим стуком поставив фужер на край стола, Гарин поднялся. В пару шагов преодолев комнату, он поставил в патефон виниловую пластинку. Нежная музыка полилась, наполняя комнату.        Анна подняла на него глаза, понимая, каким будет его следующий шаг. Она скомкала под пальцами юбку платья, чтобы не было видно как их тронул тремор волнения. Чувствовала, как сердце забилось глубоко внутри, своим стуком поднступая к горлу.       Так долго она грезила об этой встрече. — Осчастливь меня, Анни, — он подал ей руку.        Анна без сомнения вложила в его поданную ладонь свою, вставая с места. Мужчина без ненужных на то прелюдий притянул её к себе ближе за талию, чувствуя своей грудью чужое сердцебиение — так неприлично близко, ощущая тепло и жар.        Покачиваясь под мелодию, которая с каждой секундой набирала разгон, Николай смотрит в её глаза, замечая, как сейчас там схлестнулся и восторг желанной встречи, и страх быстротечности времени, и печаль скорой разлуки. Слегка приоткрытые губы, будто она хотела что-то сказать.        Он ухмыльнулся, взор глаз скользнул вниз по шее, к едва видневшимся из-за выреза платья худеньким ключицам.        Анна тяжело выдохнула и прикрыв глаза, прислонилась к его плечу щекой… — Не хочу тебя отпускать. — Тихо шепчет она.       И сердце мужчины ёкает, будто он юный мальчишка. Одним резким скачком его жизнь изменилась на "до" и "после". План работы и задач был выстроен на месяцы вперёд, а то и на годы. Но порою, поздней ночью, когда совсем не спалось, он закуривал сигарету, сидя при свете свечи, — один одинёшенька — и морщился, когда острая игла воспоминаний врезалась прямо в сердце, которое, казалось бы, уже ничего не чувствовало. Нет, не скучал. Просто не жил, будучи в разлуке с ней. Сухо существовал, на автомате крутясь в рутине без продыху.        Таких женщин как она обычно крепко-крепко держат за тонкое запястье и очень бояться хоть на мгновение ослабить хватку. Таких носят с собою повсюду : в сердце, в мыслях, в молитвах, в воспоминаниях. Такие крайне редко рождаются, но для того, чтобы научить любить всей душой. Чтобы стать чей-то слабостью и силой.        Анни была и являлась единственным его противоречием. «Не привязываться к людям». Николай просто не мог ее отпустить. Потери — это часть его работы, которая была его жизнью. Но его Анни важна и ценна, как воздух. Как то не многое, что осталось от прекрасного прошлого, которое так хочется хранить в сердце и видеть в самых ярких снах. Он смог бы простить ей всё. Даже предательство. Слишком сильно любил.       Анна же, в свою очередь, была полной его противоположностью. Если встанет выбор между ним и роскошной жизнью — она выберет второе и не поведёт бровью. Знает, что Николай патриот до мозга костей и со скрипом сердца надеется, что однажды он поймёт её. — Не нужно, мой ангел, не нужно, — шепчет он, целуя в макушку, когда почувствовал как её плечи начали содрогаться от плача; расслышал её рваное дыхание.       Они оба прекрасно осознавали, что это возможно их крайняя встреча. В следующий раз будет иначе. В следующий раз у неё будет приказ, а у него выбор.        Руки сильнее сжимают худенькое женское тело, прижимая к себе. Как же жестоки люди, в чьих руках вседозволенность и власть. Сейчас в этой комнате, где свидетем их встречи выступают лишь стены, повидавшие многое, он позволит себе дать слабины: зарыться носом в ее волосы, целовать каждый дюйм этого горячо любимого лица, вдыхать аромат кожи. Целовать, целовать и ещё раз целовать.        Анна привлекает его внимание, вырывая из потока мыслей, положив руки ему на грудь. А затем, когда его одурманенный взгляд встречаются с её: горячо целует, со всем отчаянием, которое скопилось в ней. Слезы скатываются из уголков закрытых глаз, мокрой дорожкой спускаясь до шеи. Он целует в ответ с тем же жаром. Руки находят сзади платья замок и нащупав бегунок, тянут вниз, раздевая ее. Она же не сопротивляется — сопутствует всем его движением, выпутываясь из ткани, и та безвольно падает на пол к её ногам. На худеньком теле остаётся шёлковая белая сорочка. — Какая же ты маленькая, — шепчет он, целуя ее, — Как же мне хочется уберечь тебя от всего этого.       Сложно представить, что такая женщина плетена коварством вдоль и поперёк. Что единственным беззащитным человеком в этой комнате на самом деле является Гарин. Но сейчас Анна позволяет себе забыться, быть тем самым хрупким созданием, которым предстаёт в его глазах. — Мы не созданы для простой жизни, — тихо шепчет она в ответ, — Ты же знаешь…        Мелодия на фоне и вовсе теряется где-то в потоке мыслей и движений. Он слышит только ее дыхание, тихие стоны. Весь мир и вся вселенная для него сошлись в губах этой женщины.        Пластинка безвольно крутилась в патефоне, издавая лёгкий шум, намекая на то, чтобы её либо перевернули на другую сторону, либо и вовсе вытащили, поставив обратно в футляр. Вечерние сумерки опустились на город за окном, наколяя атмосферу в комнате холодным полумраком, окутывая тайной. Настоящее пристанище для двух любовников, которые сплелись в единое целое на смятых простынях кровати. Тихие стоны, учащённое сердцебиение и разгорячённые от страсти тела.