I. «Лети»

Эта зима в Хогвартсе выдалась необычайно суровой. В какой-то степени даже слишком холодной. Все покрылось коркой льда, не пропуская солнечные лучи, которые в этом году стали редкостью. В коридорах школы по-прежнему кипела жизнь. Но уже все было совсем иначе. Детский смех больше не сопровождал идущих в стенах Хогвартса. Теперь это были взволнованные и испуганные лица, каждый раз оглядывающиеся, прежде чем шепотом что-либо произнести. Вечно бушующие снежные бури за окном уже никого не пугали. Лишь изредка уставший ученик остановится у окна, взглянет в небо, задумается о чем-то далеком и уйдет, зная, что его ждет, как только ему придется отвести взгляд. Каждый понимал, что приближается война. Но верить не хотелось никому. Все так отчаянно старались спрятать страх на своем лице, не замечая, как дрожит их голос, стоит кому-то об этом заговорить. В гостиных факультетов было непривычно тихо. Под вечер можно было услышать потрескивания недавно растопленного камина. Потом начинали собираться люди: кто-то читал книгу, надеясь успеть узнать ее конец до того, как придет их собственный; кто-то с надеждой мечтал о том, чем будет заниматься после школы, отчаянно игнорируя подступающие мысли о неизбежном. Но стоило хоть кому-то поднять глаза и столкнуться взглядом с другими, как все замолкали. И в этом молчании было больше слов, чем в самом болезненном крике. Казалось, будто теперь все научились читать мысли друг друга, прекрасно зная, почему на завтрак в тарелках однокурсников так мало еды. На первый взгляд, жизнь продолжалась, но в самых ее глубинах она безмолвно замерла. Проходя сквозь пустые коридоры, можно было услышать стук собственного сердца, не дающего разуму покоя. Всё изменилось. Все изменились. Уже не было слышно постоянных перепалок гриффиндорцев и слизеринцев. Они всего лишь одаривали друг друга томными взглядами, вкладывая в них всю поддержку, что могли дать, когда сами находились на грани. Теперь те резкие слова утратили свой смысл. Ни чистота крови, ни статус — уже ничего не имело значения. Но почему именно сейчас, когда в любую секунду в дверях могла показаться смерть, все наконец поняли, что поистине было важным? Почему именно сейчас, когда совсем не осталось времени? Каждое пробуждение холодным утром ощущалось, как шаг по тонкому льду — не знаешь, когда упадешь в прорубь, но каждый раз подходишь все ближе. Засыпать, боясь проснуться — своего рода принудительная пытка. Но выбора нет. Есть только приближающаяся война, а на войне нет места слабым. Если не будешь сильным — в твой гроб будут безжалостны забиты гвозди. Страх и боль окутали все, на что мог «упасть» человеческий взгляд, слух и все, что когда-то казалось таким родным и безопасным для душ невинных детей, ставших свидетелями воочию этого кошмара. Но у каждого была своя история. Никто не имел права кого-то судить. Помимо общей войны, что верно ждала каждого, еще были битвы внутри, о которых никто не знал. Любой из нас ежедневно сражается в битве, знать о которой не дано никому. В теории мы все герои, но у большинства попросту не было выбора. Было простое и понятное желание жить. Хотя бы еще немного. Иногда было странным увидеть кого-то, кто просто стоял, смотря куда-то вдаль. Но в этом действии был непомерный смысл. Они просто старались запомнить хоть какую-то деталь, которая непременно смогла бы им напомнить о том, что счастье когда-то было так близко. Им просто нужно было что-то стоящее, за что можно было зацепиться, что очень хотелось бы помнить.

***

Драко Малфой еще никогда не чувствовал себя таким одиноким. Рядом всегда были люди, а теперь ему не хотелось никого видеть. Но хотелось уткнуться в чье-то плечо и пустить горькую слезу от своей беспомощности и неизмеримой боли. Но на это он бы решился, если бы точно знал, что после этого умрет как он сам, так и все, кто мог бы стать свидетелем данного зрелища. Пока Драко еще был в здравом уме, он четко уверял себя, что справится сам. Хотя бы постарается. Ошиваться в гостиной уже изрядно наскучило. Хотелось забиться в угол, где тебя никто не найдет и забыться то ли в кипе книг, то ли в бутылке крепкого алкоголя. Первое, в отличие от второго, было с большей вероятностью реализуемо. Именно поэтому прямо сейчас Малфой стоял у дверей библиотеки в надежде найти стоящую книжонку, способную заставить его отвлечься хотя бы от половины сжирающих заживо мыслей. Зайдя в просторный зал библиотеки Хогвартса и поздоровавшись с Мадам Пинс, Драко принялся разгуливать мимо стеллажей с книгами. Многие из них были настолько старинными, что казалось, если возьмешь их в руки, они рассыплются сквозь пальцы. Его взгляд цеплялся за пару толстых томов, но взяв их в руки, он понимал, что это не то, что смогло бы его заинтересовать. Несколько минут он бездумно блуждал, пока не заметил поразительно тонкую книжку, по размеру значительно контрастирующую с теми, что были подле нее. Взяв ее в руки, он аккуратно провел по ней пальцами, но в отличие от предыдущих томов, которые он доставал с полки, на этой совсем не было пыли. Как и названия. Достав волшебную палочку, он осторожно провел ею по обложке книги в надежде,что это поможет проявиться названию, но ничего не произошло. Открыв книгу на первой странице, он обнаружил, что они пустые. Впервые он видел подобное в библиотеке: книга без текста, названия, опознавательных символов. Кто и для чего ее сюда поставил было неясно. Но класть ее обратно Драко не стал, а напротив, вышел из окружавших его стеллажей и направился к мадам Пинс. — Я бы хотел взять эту книгу,— негромко произнес Драко, протягивая женщине издание. — О, мистер Малфой, чудесный выбор. Мисс Грейнджер на днях брала ее и была в восторге, правда долго не могла разобраться с тем, как проявить текст на страницах, — с улыбкой произнесла мадам Пинс, забирая книгу из рук парня. Она начала проговаривать что-то на латыни. «Cum clamorem desperatum audis, ne obliviscaris susurri virtutis.», шепотом произнесенное женщиной — и на книге белыми каллиграфическими буквами можно было увидеть название таинственного произведения: «Короли немого подземелья». Лишь когда мадам Пинс прекратила шептание на латыни, лицо Малфоя из надменно-скривленного приняло обычный, не такой надменно-скривленный вид. Хотя, признаться честно, его лицо исказилось до неузнаваемости еще раньше — стоило женщине произнести фамилию гриффиндорской всезнайки. Записав фамилию Драко на формуляр, она осторожно протянула ему книгу, попутно желая приятного чтения. Не изменяя самому себе, парень прошел в самую глубь читального зала. Вальяжно присев на стул, он открыл издание, чтобы наконец узнать, что было спрятано на его пустых страницах. Но в этот момент в его голове крутился и другой вопрос: «Зачем это читала Грейнджер, если она обычно утыкается в толстенные тома по истории магии, но никак не в тоненькие не наукоемкие книжонки?». И тут он неожиданно поймал себя на том, что не видел ее сегодня ни в Большом зале, ни на совмещенных уроках. Не то что бы ему было до этого хоть какое-то дело, но все же наблюдательность никогда не была его слабой стороной. Знаете, законы Вселенной — вполне реальная вещь, которая действительно работает. Но когда наступит подходящий момент — решать далеко не нам. Стоило вспомнить копну кудрявых коричневых волос и произнести ее фамилию у себя в голове, как объект воображения Малфоя эффектно появился в дверном проеме библиотеки. Она словно влетела сюда прямо с бегового марафона. Ее рвение к знаниям, конечно, можно было понять, но это уже смахивало на какое-то нездоровое сумасбродство. Девушка направилась к стеллажам с книгами. Гермиона не могла увидеть Малфоя, сидящего в углу помещения, но вот он видел ее довольно хорошо. Ее появление его изрядно раздражало, но вместо того, чтобы вчитываться в строчки «Королей немого подземелья», он неотрывно наблюдал за действиями Грейнджер, подмечая, что в ее спешке было больше тревожности и беспокойства, нежели чем стремления к познанию верхов науки. Она скрылась среди полок с книгами, и Драко наконец опустил глаза в текст. Начало совсем не добавляло никаких деталей к пониманию смысла этого произведения. Но неизвестный интерес не позволял Малфою захлопнуть книгу и вернуть ее на полку. «Старик Элиас, последний мастер шепотной магии, спускался в немое подземелье. В руках он держал единственный ключ — хрупкую глиняную свистульку, способную пробудить древних Королей. Немое подземелье — место, где слова теряли свой вес, а мысли превращались в пыль. Там правили не законы логики, а законы тишины. Элиас шел по скользким ступеням, ведомый не светом, а отсутствием звука. Его миссия — заключить новый договор с Королями, чтобы мир наверху не поглотила вечная тишина.» Драко когда-то читал о шепотной магии в старых учебниках, найденных на полках библиотеки Малфой-мэнора, но здесь в это понятие был вложен совсем иной смысл. Как будто что-то близкое прослеживалось в идее беспомощности слов. Особенно сейчас, когда даже миллионы произнесенных молитв не смогли бы оттянуть неизбежное для всей магической Британии. Оторвавшись от книги и подавшись в свои философские размышления, Драко заметил приближающуюся тень той, о присутствии которой он уже успел забыть. Она двигалась прямо к нему, но казалось, смотрела в пустоту и совсем его не видела. Лишь подойдя ближе, она заметила его самого, а после и его пристальный взгляд, и остановилась. Она явно намеревалась занять то место в углу, но завидев на горизонте фигуру Малфоя, остановилась и села за стол рядом с собой. Не достаточно близко, но и в зоне полной видимости. Драко слишком пристально смотрел в ее сторону, но одновременно его взгляд был направлен, будто сквозь нее. Помимо того, что она читает те же книги, что и он, — Малфой искренне игнорировал тот факт, что она взяла эту книгу задолго до него — так еще и садится так, что вместо вида на заполненные громадные книжные полки, ему придется наблюдать ее спину и растрепанные волосы. Это злило, но заговорить он не решался. То ли «Короли немого подземелья» убедили его в бесполезности слов, то ли он и вправду не видел больше забавы в том, чтобы задирать ее, то ли он вовсе был настолько увлечен своими мыслями, что не намеревался прерывать их репликами в сторону Грейнджер. А вот она сегодня явно была не в духе. Чувствуя пристальный взгляд слизеринца, она обернулась. А столкнувшись с ним глазами, и вовсе ахнула от того, как он может так бесцеремонно на нее пялиться даже тогда, когда она его уже поймала с поличным. Хотя он и не особо-то и прятался. Впиваясь в него своими уставшими глазами, она не выдержала. — Что тебе нужно, Малфой?—раздраженно произнесла девушка. — От тебя, Грейнджер? Поверь, ничего.— со своей привычной надменной ухмылкой выпалил Драко. Тот факт, что она прервала его молчаливые размышления, видимо тоже довел его до кипения. Он точно не был настроен заговорить с кем-то этим вечером, и уж тем более с Грейнджер в библиотеке. — Тогда почему ты пялишься на меня в упор уже несколько минут? — Грейнджер, слишком много вопросов. Твой лимит исчерпан на сегодня. Запиши на листик, спросишь завтра. Может отвечу,— безразлично выплюнул Драко, стараясь ее игнорировать, уткнувшись в книгу, от прочтения которой его бесцеремонно отвлекли. — Еще чего, Малфой. И предупреждаю, не смотри на меня вообще,— резко произнесла Гермиона отворачиваясь, а после добавила. — Придурок. — Осторожнее, Грейнджер. Пока ты тратишь свое драгоценное время на меня, антенна в твоей голове не улавливает сигналы и ты не получаешь бесценные знания. Так что, заткнись и читай свои дурацкие книжки. Умничать у тебя получается лучше, чем угрожать. — Так значит нечего пялиться на меня, как будто я музейный экспонат, — она уже перешла на крик, но опомнившись, что находится в библиотеке, резко замолкла. — Экспонат из тебя так себе, на любителя, я бы даже сказал. И воообще, свои неконтролируемые приступы агрессии вымещай на своих толстолобых дружках, — Гермионна встала со своего места и открыла рот, намереваясь что-то сказать, но Драко прервал ее. — Ничего не говори, просто пообещай, что я тебя здесь больше не увижу. Приходи в другое время, ради Салазара. Сначала ты читаешь книги, которые читаю я, а потом заявляешься в библиотеку и мешаешь моему читательскому процессу. Я понимаю, что ты боишься конкуренции, но ты мне даже в подметки не годишься. Поэтому нехрен мне мешать, — зло выплюнул Малфой, с треском захлопнув книгу. Он мигом покинул свое место, не оставляя Гермионе даже возможности ответить на его язвительную реплику. Проходя мимо мадам Пинс, он лишь бегло пообещал ей вернуть книгу завтра, и покинул помещение библиотеки. Гермиона раздраженно закатила глаза, но не могла не радоваться, что он наконец-то ушел. Но теперь ее терзал иной вопрос: пообещать себе старательно избегать Малфоя или сделать так, что бы избегать ее уже пришлось ему? Второй вариант попахивал началом сладкой мести и продолжением многолетней вражды. Но раз они с первого курса ее не прекращали, то и сейчас не стоило. Гермиона решила, что подумает об этом позже, наедине с собой, а не в присутствии толстенного тома по классификации опасных палочковых проклятий.

***

Когда Драко пришел в гостиную Слизерина, там уже было пусто. Как всегда в последнее время. Произнеся негромкое «Инсендио», Малфой разжег камин в гостиной и сел на диван. Открыв книгу на странице, на которой остановился в библиотеке, он продолжил читать: «Когда-то, много веков назад, люди обладали даром шепотной магии — умением воздействовать на реальность с помощью неслышимых вибраций. Но магия стала источником раздора, и мир погрузился в хаос звуковых войн. Тогда древние Короли, существа из немого подземелья, поднялись на поверхность и заключили договор: люди отказываются от шепотной магии, а Короли — от тишины, которая может поглотить все сущее. Договор был скреплен тишиной, нарушаемой лишь раз в столетие, когда мастер шепотной магии спускался в подземелье, чтобы подтвердить договор. Элиас добрался до зала, где восседали Короли. Они были похожи на громадные сталактиты, неподвижные и безмолвные. Страх сковал Элиаса. Он понимал, что шепотная магия практически забыта в мире наверху. Люди разучились слушать тишину, ценить ее мудрость. Новый договор был необходим, но что он мог предложить Королям? Элиас поднес к губам глиняную свистульку. Звук, который она издала, был не слышен уху, но ощущался кожей, проникал в самые глубины души. Один из Королей шевельнулся. Из его каменного тела вырвался поток серебристой пыли, которая приняла форму человеческого лица. — Говори, — прошелестел голос, рожденный тишиной. — Что ты предлагаешь нам взамен магии тишины? — Мы больше не владеем шепотной магией, — с горечью произнес Элиас. — Мы забыли ее. Но мы научились другому — слушать голоса мира. Слушать шелест листьев, шум дождя, пение птиц… Мы научились ценить красоту звучащего мира, и это — наша новая магия. Лицо из пыли застыло в безмолвном раздумье. Затем Король медленно кивнул. — Да будет так. Пока вы слышите мир, тишина не поглотит вас. Элиас покинул немое подземелье. Выходя на свет, он услышал пение птиц, шум ветра в кронах деревьев, детский смех… И понял, что истинная магия — не в умении управлять тишиной, а в умении слышать музыку жизни.» Перелистнув на следующую страницу, к сожалению для себя, Малфой обнаружил, что это конец. Он начал крутить книгу в руках, не понимая, почему снаружи она кажется гораздо толще, нежели чем есть на самом деле. «Может потому, что в чем-то большом и неизвестном всегда спрятано что-то маленькое, что и есть сама сущность или сам смысл?» «Может потому, что не следует ставить запятую там, где должна стоять точка? Ведь конец всегда неизбежен вне зависимости от того, известен он тебе или нет» Разные мысли крутились в голове слизеринца. Но почему-то он так рьяно цеплялся лишь за одну. У этой мысли были непослушные коричневые волосы, медово-шоколадные глаза, вздернутый нос и звонкий голос. Она так сильно его разозлила, но углубившись в природу этой злости сейчас, находясь в пустой комнате и желая думать о чем угодно, лишь бы отвлечься, он так и не смог найти ответ на вопрос «Почему?». Она всегда его злила, даже если ничего не делала, бесила, когда разговаривала. Но почему тогда он постоянно ее задирал, когда она молчала? Почему называл грязнокровкой именно ее, ведь в школе их, кроме Грейнджер, по пальцам не пересчитать? Почему всегда она? Даже сейчас она раздражала его просто потому, что он думает о ней. Казалось, было бы проще, если бы она не существовала, но тогда его бы привело в гнев ее отсутствие. Каждый раз приходя к финишу, Драко возвращался на старт. «Истинная магия в умении слышать музыку жизни». Музыка жизни всегда исходит из сердца. Но можно ли было ему доверять? Драко с детства учили, что нет. Холодный и трезвый рассудок, отсутствие эмоций и вечное стремление к превосходству — то, что впитывал Малфой под самую кожу от своего отца. Но сейчас парень был окружен пламенем сомнений. Он понимал, что было бы рациональнее и правильнее, но его сердце стало так отчаянно сопротивляться, что он всерьез начал задумываться о том, что всю жизнь он делал то, чего не хотел. Наверняка, все сложилось бы иначе, будь у него выбор. Но выбора не было. Была боль. Было желание спасти семью и остаться в живых. Иногда хотелось заснуть и не проснуться. Но выбора не было. Никогда в его жизни. И почему-то именно мысли о Грейнджер в конечном итоге неизвестным образом привели его к тому, что пора что-то изменить. Выйти из-за кулис немого спектакля и наконец заговорить. Сделать выбор. Тот, от которого его сердце не будет стучать в страхе, а тот, который позволит ему наконец услышать музыку жизни. И самого себя.

***

Гермионе не спалось. Когда она вернулась из библиотеки, в ее крови, помимо кипящего гнева, была еще и жгучая боль. Она никогда не показывала, что ее можно задеть. Девушка всегда колко отвечала в ответ, выстраивая в своей голове непробиваемую баррикаду, но стоило ей остаться одной, как это все с грохотом рушилось. Холодная слеза скатилась по щеке, оставив мокрый след, который Гермиона потом стерла ладонью. Обычно такое происходило после того, как она слышала в свой адрес язвительное «Грязнокровка». В голове гриффиндорки все еще не укладывалась эта мерзкая мысль. Такого ведь не бывает. У всех одинаковая кровь: одного цвета, одного состава, течет в одинаковых сосудах. Как кровь может быть грязной? Почему маленькая девочка все свое школьное время вынуждена была выслушивать подобные гадости? Она ведь никогда никого не обижала, в ее глазах горел огонь, способный покорить мир своим теплом. А в ответ ей говорили о том, что она грязная… Душа у них грязная, если уж так подумать, но точно не Гермиона. И разве у хладнокровного убийцы будет чище кровь, чем у нее? Это же абсурд. Никакие предрассудки не могут определять судьбу человека. Если его сердце бьется ради других, ради мира, ради добра — разве может у такого человека быть грязная кровь, когда он сам воплощение чистоты? Люди с «чистой» кровью поклоняются безносому полукровке, который призывает их уничтожать грязнокровных волшебников. Именно так можно было описать бессмысленность и глупость того, что сейчас происходит. И это было одновременно невероятно больно, словно ножом проводили по незажившим шрамам. И пусть она, ругаясь с Малфоем, не услышала в свой адрес подобных высказываний, внутри все равно все стянулось в тугой узел. Грейнджер просто устала. Устала ждать. Устала бояться. Устала жить. Она легла на свою кровать, раскинув ноги и руки в стороны, и уткнулась глазами в потолок. Девушка пыталась представить звездное небо, на которое любила смотреть в детстве, когда еще жила в мире, не зная о существовании магии. В мире, где людей не делили на грязных и чистых. В мире, где не было войны, сжимающей в тиски хрупкие детские души. Слезы продолжали скатываться по щекам, но в ее голове уже почти и не было мыслей. Наверное это происходило по некой инерции, или может она просто не успела выплакать все, что накопилось. Ее дыхание было прерывистым, а боль в груди не давала просто прикрыть глаза и провалиться в сон. Тихими шагами она прошла в гостиную Гриффиндора и подошла к окну. За окном была метель. Такая завораживающе красивая и манящая. Словно предлагающая ей вихрем унести ее подальше отсюда. Может быть в какую-нибудь Норвегию с ее бесподобными громадными горами. А взгляд Гермионы обратился вниз. Теперь башня Гриффиндора казалась ей такой бесконечной. Голова девушки закружилась, но не от страха, а от безысходности, и болезненно сдавила виски. Деревья были покрыты снегом, и, казалось, что они — единственные, кто еще мог бы прожить счастливую жизнь, пока она стояла и безмолвно смотрела на них, парализованная апатией и желающая раствориться в белой пелене зимней ночи. Невольно на подкорках сознания проскочила мысль — безумная мысль, но почему-то она имела место быть в ее голове — прыгнуть. Открыть окно, подождать, пока ветер будет леденящим воздухом дуть ей в лицо, пока хрупкие снежинки нежно упадут на ее не уложенные волосы, и прыгнуть. А пока она будет лететь, рассмотреть, как переливается снег от света луны. Ее кожа покрылась мурашками, когда она неожиданно дернулась и пришла в себя, отгоняя странные мысли. Грейнджер глубоко вздохнула и вернулась в комнату, надеясь, что глаза ее все же сомкнутся в сладостном сне.

***

Придя в библиотеку на следующий день, Драко вернул «Королей немых подземелий» и решил, что с него довольно бредовых поучительных рассказов. Хотелось прочитать что-нибудь, что полностью заполнит его мысли своими сложными научными формулировками и неоспоримыми фактами. Парень направился блуждать между книжных рядов. Он все также проводил своими тонкими пальцами по корешкам и надменно усмехался. Пока его взгляд не зацепился за огромный потертый том «Классификация опасных палочковых проклятий». Это явно могло вызвать интерес у парня, и поэтому, взяв книгу, он направился к своему привычному месту в углу библиотеки. Открыв том, Малфой обнаружил в ней маленькую красную закладку, говорящую о том, что эту книгу кто-то совсем недавно брал до него. Невольно в его мыслях проскочили моменты прошлого вечера, когда он читал книгу, которая до этого была прочитана Грейнджер. Он снова ухмыльнулся, хоть сам даже не понял почему. Драко читал долго и увлеченно. Книга и вправду была довольно интересной. Он аккуратно вложил закладку на двести восемьдесят четвертую страницу и захлопнул книгу. Но вставать не собирался. Драко подпер голову рукой и опустил глаза вниз. Свет лампы позволял увидеть то, насколько уставшим был слизеринец: болезненные синяки под глазами, острые скулы, которые, будто кричали о том, как давно он нормально не ел, и пустой взгляд. Он начал обводить подушечками пальцев буквы на обложке книги, задаваясь вопросом, почему Грейнджер не пришла сегодня. Малфой помнил о том, что просил ее не появляться в это время здесь, но он определенно точно был уверен, что она сделает все с точностью наоборот. И ошибся. Она не пришла, хотя он просидел там еще полтора часа, задумчиво оглядываясь в пустом читальном зале.

***

Гермиона, взвесив «за» и «против», решила, что больше не будет составлять Малфою компанию в библиотеке. Придерживаясь строгих правил все годы, Грейнджер подумала, что в условиях полнейшей неосведомленности о завтрашнем дне самое время начать их нарушать. Девушка решила прийти в библиотеку после отбоя. Она могла бы к рассвету успеть прочитать все, что планировала. И это определенно прибавляло воодушевления. Гермиона, настолько тихо, как могла, пробиралась по пустым и темным коридорам школы прямо к библиотеке. Благополучно попав туда, Грейнджер достала палочку из-под мантии и с помощью нее осветила дорогу к стеллажу, где стояла книга, которую она так и не успела дочитать. Взяв в руки огромный потрепанный том, девушка осторожно положила книгу на стол, и увидев свою красную закладку, открыла там, где она лежала. Увлеченно читая, Гермионе начало казаться, будто она пропустила что-то важное. Опустив глаза на номер страницы, она удивленно воскликнула. — Я же оставляла закладку на сто тридцать первой странице. Какого Мерлина она двести восемьдесят четвертой? Вздохнув, Гермиона вернула закладку на нужную страницу и продолжила читать. Только когда ее глаза начали смыкаться от усталости, Грейнджер поняла, что пора возвращаться в спальню. Поставив книгу обратно на полку, девушка осторожными шагами начала выходить из библиотеки, направляясь в башню Гриффиндора.

***

Драко приходил в библиотеку еще на протяжении семи вечеров подряд. Несколько часов он заинтересованно читал потрепанный временем том, но каждый раз его мысли возвращались к одному и тому же: «Неужели у Грейнджер пропала страсть к страницам библиотечных книг?». Ему и вправду становилось скучно каждый раз приходить в пустой читальный зал. Сначала именно этого он и хотел, но со временем, неожиданно для себя, он обнаружил, что кудрявых коричневых локонов и звонкого вечно умничающего голоса ему все же не хватает. В этот вечер Малфой не явился в библиотеку. Он лежал на своей кровати и бездумно смотрел в потолок. Обычно он избегал такого время препровождения по причине огромного количества поступающих пренеприятных мыслей, но в этот раз он не хотел останавливать их поток, ведь он счел их довольно занимательными. Драко думал о Грейнджер. Еще совсем недавно он бы громко рассмеялся с самого себя, но сейчас это все казалось ему более чем реальным в нынешних-то условиях. Сначала слизеренец размышлял о значении крови. Он не сказал бы, что любил отца, но при этом всегда старался получить его одобрение. Ему с детства прививали ненависть к маглорожденным, а теперь заставляли прислуживать тому, кто их убивает. Но зачем? Его дыхание начало учащаться, когда он пришел к ошеломительному для себя выводу: Драко был на девяносто процентов уверен в том, что каждый второй грязнокровный волшебник был счастливее, чем он. Никто из них не жил в условиях, где приходилось прятать самого себя от тех, кто должен был его защищать. Эмоции, любовь, счастье — это все, как будто было под запретом для Малфоя всю его жизнь, в то время как грязнокровки смеялись, радовались жизни и не думали о боли. Так выходит, кровь не решает ровным счетом ничего. Родившись наследником древнего рода Малфоев, он получил огромные богатства и вместе с тем тяжкое бремя, нести которое ему с каждым годом становилось все труднее.Если бы у него сейчас спросили, готов ли он отдать это все взамен на один счастливый день, он не раздумывая бы согласился. Драко думал, что ненавидел маглорожденных потому, что его приучили этому с детства, но только теперь он понял, что в глубине его души у этого чувства была иная природа: у них было то, что никогда бы не смог почувствовать он. И это ранило сильнее любого проклятия или даже холодного магловского оружия. А потом он задался вопросом, почему он так ненавидел Грейнджер. За что можно было ненавидеть на первом курсе одиннадцатилетнюю девчонку? Она не была виновата в том, что родилась в семье дантистов, а потом у нее проснулись способности к волшебству. Хотя, если порассуждать, ее родители были более светлыми людьми, чем его. Думая так, он безусловно имел в виду отца. Мать он любил искренне, а отца в тайне ненавидел. Драко знал, что родители его любят, но любовь Нарциссы была отличной от любви Люциуса. Рядом с мамой он мог быть настоящим, не стремиться к превосходству и чувствовать при этом себя ценным. А с отцом было иначе: да, он купил новейшие метлы всей его команде по квиддичу, чтобы Драко занял в ней место, но если бы у Малфоя что-то случилось, он абсолютно точно не пришел бы к отцу. Эта любовь покалечила его так, что теперь он не мог ее ни почувствовать самому, ни подарить кому-то. И снова он думал о Грейнджер. Насколько чиста была его ненависть к ней? И ненавидел ли он ее на самом деле? Он пролежал так до самого отбоя, и даже около получаса после него, но уснуть так и не смог. Встав с кровати, Драко принялся мерять шагами комнату, стараясь не разбудить своих друзей, но Нотт также не спал. — Не спится, Малфой?— с усмешкой произнес Тео. — Тебе смотрю тоже,— не поднимая взгляд на друга, произнес Драко. Услышав странный звуки, исходившие недалеко от Теодора, Драко все же взглянул на него. А после на его руки, которые держали недопитую бутылку огневиски. Поняв что к чему, Малфой сел на кровать однокурсника. — Ты справишься, Драко, я знаю,— Нотт осторожно похлопал друга по плечу, параллельно одаривая сочувствующим взглядом. — Спасибо, что напомнил, Тео, я как раз только об этом забыл. — То есть ты хочешь сказать, что ходишь по комнате, как приведение, по другой причине? — удивленно воскликнул Тео. — Ну что ж, в таком случае я весь во внимании. — Сам догадайся,— отводя взгляд рявкнул Драко. — Брось, друг, — усмехаясь, сказал Тео, а после, увидев, что Малфой и вправду не намерен отвечать, продолжил. — Дай хотя бы подсказку. — Неважно, Нотт, забудь, все в порядке, — произнес слизеринец, делая глоток огневиски. — Ты реально выглядишь пугающе, Драко. Сначала ты носился с каким-то черным пустым блокнотом, похожим на книгу, потом начал пропадать вечерами, а теперь и вовсе шастаешь по комнате, как будто заблудился в воображаемом лабиринте. — Последнее похоже на правду. Мне кажется я и впрямь заблудился в собственных мыслях, хотя скорее забрел туда, куда не следовало. Это пройдет, не беспокойся. — Когда? — Думаю завтра. К слову, это завтра так и не наступало вот уже как семь дней. Они разговаривали обо всем, что их беспокоило, словно алкоголь развязывал им языки. Это было, с одной стороны, очень даже неплохо —поделиться тем, что беспокоит, но с другой стороны — это было болезненно и жутко, когда на подкорках твоего сознания прячется то, чем ты не хотел ни с кем делиться. — Так может расскажешь все-таки, что случилось? — спросил Тео. — А, точно. Ты говорил про блокнот, но это был не блокнот. Это был какой-то бредовый рассказ, который появлялся только если шепнуть какую-то чушь на латыни, представляешь? — смеясь произнес Драко. — Да ну, серьезно? Малфой, я хоть и пьяный, но далеко не тупой. Я жду ответ на свой вопрос. — Ты просил подсказку — вот тебе подсказка: причина моей задумчивости дала мне кулаком по лицу на третьем курсе. Доволен? Тео охватил заливистый смех. — Грейнджер, серьезно? Ни за что б не догадался.Честно, я всегда думал, что ты достаешь ее не просто так, но чтоб настолько… — Нотт продолжал смеяться, пока Драко не треснул его по плечу, напоминая, что в комнате мирно похрапывают их однокурсники. — Ладно-ладно, все, спокойно, — пытаясь отдышаться произнес Тео. — Если серьезно, дружище, то я за тебя рад. Я бы многое отдал, чтобы почувствовать то, что чувствуешь ты, особенно, когда не знаешь, наступит ли завтра. — Почувствовать что, Нотт? — Влюбленность, может любовь, неважно, хоть что-то. Возможно, я бы хотел, чтобы мои мысли были заполнены каким-то человеком настолько, что бы я не мог спать. — Можешь думать обо мне, я не против. — Не пытайся отшутиться, Драко, я серьезно. На твоем месте я бы не терял времени и хотя бы попробовал. Когда будешь умирать, ты точно об этом не пожалеешь, а вот если не сделаешь — будешь жалеть вдвойне. — Полнейшая чушь, Тео. Я скорее прыгну с башни, чем буду разглагольствовать с Гренйджер о чувствах. — Я и не сомневаюсь, но все же. Это может сделать тебя счастливее, Драко. Даже если ты умрешь завтра. Хотя бы потому, что когда есть ради чего жить, смерть не кажется такой страшной. Ради любви не страшно умереть. — Нет никакой любви. Успокойся. Тео лишь усмехнулся, но продолжил: — Ты просто боишься. — Я? Боюсь?! Кого? Гренйджер что ли? Не смеши. — Ты боишься любить ту, за которую придется бороться, Драко. И ты это знаешь. Но что это за любовь-то такая, за которую не хочешь бороться, сам подумай. Поэтому ты и не хочешь признаться в этом самому себе. Она тебя зацепила еще давно. А ты привык делать так, как хочет отец. Драко, уже пора понять, что смерть дышит нам в спину. Так сделай уже наконец так, как хочешь ты сам. Отбрось все предрассудки и убеждения. Ты знаешь, я не придерживаюсь принципов чистоты крови, и я не осуждаю тебя за чувства к маглорожденной. Я тебе больше скажу, я верю, что ты сможешь бороться. А иногда, чтобы наконец найти в себе силы, достаточно знать, что хоть один человек на всей планете верит в тебя, — Нотт умоляюще взглянул на Малфоя.— И я знаю, что твоя мать не запретит тебе любить. Даже если это Грейнджер. Драко мотнул головой, словно признавал поражение во внутреннем сопротивлении между тем, как надо и тем, как хочется. — Мама может и поймет, но отец никогда. Он скорее выжжет мое имя с родословной, чем позволит мне хотя бы произнести ее имя в своем доме, —произнес Драко. — А это важно? Все эти деньги, эта фамилия — это сделало тебя счастливым? Богатство и статус были у тебя всегда, но тем не менее ты сейчас сидишь здесь и не выглядишь радостным. Задумайся, что для тебя более ценно: наконец полюбить и иметь смысл быть сильным или сидеть с кучей денег, всю жизнь жалея, что закрыл дверь перед носом у любви? — Это зашло слишком далеко. Я не знаю, что ты подмешал в огневиски, но я уверен, что к утру это пройдет. Мне будет даже противна мысль об этой всезнайке, — Драко начал вставать с кровати. — Пойду прогуляюсь. Прежде, чем Малфой начал закрывать дверь спальни, Теодор окликнул его: — Ты можешь врать мне сколько угодно, но, поверь, самого себя ты не обманешь никогда. Драко взглянул в глаза друга и раздраженно хлопнул дверью, мысленно надеясь, что это было не слишком громко, чтобы кто-то проснулся. Он ушел, потому что понял, что проиграл. Правду всегда больно слышать, когда питаешь себя ложью. Малфой и вправду боялся. Он никогда не шел против отца, против правил. Но алкоголь в крови, словно кричал о том, что стоило. Сегодня. Прямо сейчас. Драко направлялся в библиотеку. Это был самый верный способ отвлечься от мыслей, которыми он обычно отвлекал себя от других мыслей. Но сейчас он не видел разницы. Думать о Грейнджер было также волнительно, как и о приближающейся войне. Подойдя к двери, он достал палочку и произнес шепотом «Алохомора». Парень вошел внутрь и сразу направился к стеллажам с книгами в поисках нужного тома. Малфой по привычке проводил пальцами по корешкам книг. Дойдя до нужного места и обнаружив там том, он направился в читальный зал, но не успев сделать и шага, врезался в чью-то фигуру. Сначала его охватил страх, а потом человек, стоящий перед ним приставил свою палочку ему прямо к шее, и тут Драко охватило чувство дежавю. Спустя несколько секунд он понял почему. Он не мог достать свою палочку, потому что обеими руками держал толстенный том, и находясь в подобной ситуации, парень видел лишь один верный выход: он просто уронил тяжелейшую книгу на ноги неизвестному. — Ай, Мерлин, что ж так больно-то. Я не знаю кто ты, но ты определенно полный придурок, — произнес женский голос. — Грейнджер? Ты что здесь забыла?,—удивленно ответил Драко.— Люмос, — прошептал Малфой и направил палочку на силуэт девушки. Она сидела на полу и держалась за ноги. Это определенно была Грейнджер. — Что ты здесь забыла? — Могу спросить тебя о том же, —ответила девушка сдавленным голосом, что свидетельствовало о том, что ей по-прежнему было больно. — Анастезио, — произнес Малфой, поднося свою палочку к ее ногам. — Я пришел читать невероятно увлекательную книгу о палочковых проклятиях, но, к сожалению, мне пришлось ее использовать в целях самообороны. Ты снова мешаешь мне читать, Грейнджер. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона, заметив, что боль прошла. — Стоп, что? Палочковые проклятия? Так вот, кто постоянно перекладывал мою закладку. — Так это была твоя закладка? И тут они одновременно и при этом удивленно вскрикнули: — Ты читаешь ту же книгу что и я? — Ты читаешь ту же книгу что и я? —Кошмар какой, — презрительно фыркнул Малфой. —Да уж…— прошептала девушка. — Так что ты тут забыла все-таки в такое время? Неужели «вечно правильная» Грейнджер стала нарушать правила? Запрещено ходить по школе после отбоя, если ты не знала. — А я смотрю, что на такого напыщенного придурка, как ты, правила у нас не действуют? Прошу заметить, что я выполнила твою просьбу и не прихожу в библиотеку, когда ты там. Не потому, что ты попросил, конечно, а просто потому, что твое общество меня изрядно утомляет, Малфой. Так что уронить мне на ноги книгу — не самая лучшая возможная благодарность, которую я жду, как и извинений собственно. Малфой лишь усмехнулся, наклоняясь, чтобы поднять книгу, как услышал звук приближающихся шагов. — Ты слышала? — Да. — Мерлин, иди туда Грейнджер, в самый угол. Быстрее. Парень осторожными шагами последовал за девушкой.Они уперлись в самый угол библиотеки между стеллажами. Ее теплое дыхание окутывало пеленой его лицо. Он взглянул в ее глаза, хотя в темноте их почти не было видно, но вместе с тем почувствовал, как бьется ее сердце. Их взгляды встретились, и никто не хотел разрывать образовавшийся контакт, в то время, как шаги все приближались. Алкоголь в крови Малфоя давал о себе знать. Они находились слишком близко, и ему это совсем не нравилось. Его дыхание становилось прерывистым, а Гермиона все еще продолжала на него смотреть. Ее непослушные волосы лезли ему прямо в лицо. Он аккуратно провел по ним, заправляя за спину, продолжая при этом смотреть в ее глаза. Поняв, что шаги наконец перестали быть слышны, Драко отстранился. Он начал уходить прочь, замечая, что Грейнджер идет за ним. Парень наклонился и поднял книгу, упавшую раннее, и поставил обратно на полку. А после повернулся к Гермионе. — После такого, я думаю, что я готов потерпеть, если мы будем читать здесь в одно время. Можешь приходить до отбоя, я не против. — Не будем. И я все равно не приду. — Если ты хочешь читать в потемках с риском быть пойманной — я тебя останавливать не стану. — Я больше не приду сюда, Драко, не волнуйся. И можешь дальше перекладывать мою закладку, она мне больше не нужна. — Ладно, Грейнджер, я и так это делал, но… — он не успел договорить, как она, опередив его, удалилась из библиотеки. Его лицо искривилось в непонимании, а в мыслях тем временем эхом доносилось «Драко», вылетевшее из ее уст секундами ранее.

***

Она стояла в одиночестве на бесконечно высокой Астрономической башне. Холодный ветер поднимал подол ее мантии и путал не собранные волосы. Девушка смотрела в туманную даль в надежде увидеть хоть одну звезду на темном небе. Но ее окружила беспросветная пелена приближающейся зимней ночи. Гермиона не взяла с собой даже палочку. Могло показаться, что она куда-то торопилась и по чистой случайности или необъяснимому притяжению забежала сюда, в суматохе забыв обо всем. Но нет. Она знала, куда идет. Знала зачем. Но не знала для чего. Гриффиндорка долго об этом думала. Иногда она сидела на подоконнике гостиной своего факультета и всматривалась в полночный небесный омут. Иногда лежала на своей кровати и смотрела в потолок, размышляя о боли. Что такое боль? Что такое смерть? Что такое, в конце концов, жизнь? Грейнджер искренне не понимала смысла существования. Для чего все это было? Для чего жить, и при этом каждую секунду думать о смерти и бояться того, чей приход неизбежен, но вместе с тем таинственно неизвестен? Смерть — не самое страшное, что может случиться с человеком. Жить страшнее. Когда умираешь — все становится таким неважным. А когда живешь — хоть всю жизнь можешь потратить на поиски того, что важно, и так и не найти. А еще в жизни есть боль. Очень много боли. Такой тянущей, напоминающей беспросветную дыру в груди, в которой вихрем разносится леденящий ветер, сжимающий ребра в тугой и жгучий узел. Ей всегда было интересно, есть ли у боли какой-то лимит или, может быть, шкала. Так было бы легче понимать, стоит ли все это терпеть. Гренйджер абсолютно точно была убеждена, что боль бывает разной. Одни, столкнувшись с ней лицом, умоляют оставить их в живых, а другие — напротив, безудержно молят о смерти. Так может разница вовсе не в боли? А в жизни? Человек, умирающий за то, что стоило его жизни, не боится смерти. Он не боится ничего. У него есть якорь, не дающий бешеным волнам смертоносного шторма унести его души в пучину боли и разочарований. Человек, не успевший исполнить свою мечту, будет слезно вымаливать минуту жизни, лишь бы вернуться в объятия родных и попрощаться, сказать им, что любил и только благодаря им умрет счастливым. А что происходит с человеком, которого ничего не держит в жизни? Вы думаете, он будет молить о смерти? Почти. Он придет к ней на порог. Сам. Также, как Грейнджер пришла холодным вечером на Астрономическую башню. Стоя в двух шагах от мнимой иллюзии спасения, она продолжала размышлять о боли. Но мало, кто понимает, что боль — единственное, что может нас спасти. Приземлить на кончики лезвий, осторожно проводя по тонкой коже и изучая пределы болевого порога человеческих души и тела. Именно в моменты боли, человек находит ответы на все вопросы, прячущиеся на подкорках сознания. Только в момент боли человек точно уверен, что для него важно. Ради чего стоит терпеть и вынашивать желание вернуться. Вернуться и исправить. Хотя бы попробовать. И вот она стоит, неподвижно глядя вниз. Представляя, как она разобьется градом о палящее солнце, которого она так давно не видела. А потом ее руки начинают трястись. Может не надо? Слабачка. Будь я сильной — нашла бы в себе силы жить, а не стоять на краю башни и жалеть себя. А потом снова дует ветер, пробирая до дрожи. Пора. Я все решила. Выхода за моей спиной нет. Он внизу. Она подходит ближе к краю и закрывает глаза. Делает шаг. Летит. Грейнджер уверена, что так было правильно. Она ведь передумала жить. И теперь летит вниз с высокой башни. А потом начинает думать о тех, кто остался на верху. Родители, друзья — она ведь не может их огорчить. Хотя она уже это сделала, она ведь падает. Глаза закрыты, а ветер шевелит щеки. Может надо было не сегодня? Еще один день. Но уже поздно. Она летит. И это было самое больное, что она почувствовала: передумать умирать, когда уже прыгнул. Когда твое тело стремительно несется вниз. Ей хочется кричать. Она обещает, что после того, как разобьется, в следующий раз так больше не сделает. А потом она открывает глаза. Смотрит вниз. Она стоит. Она не прыгнула. Это лишь игра мыслей. У нее есть шанс все изменить. Усвоить урок и уйти. Но Гермиона стоит. И делает еще один шаг. И еще. Может у нее бы получилось упасть нежным снегопадом и растаять под солнцем, которое выйдет тогда, когда ее уже не будет в живых. Последний шаг. Она его делает. Дыхание замирает. Она и вправду сейчас полетит. Только теперь ее глаза не закрыты. А потом чьи-то по-родному теплые руки обвивают ее в беспокойных объятиях. Она слышит крик. Понимает, что снова огорчила. Снова не справилась. Но она жива. Она еще может попробовать. Попробовать вновь стать сильной и побороться с холодным до дрожи ветром. С самой собой.

***

— Я был в библиотеке. И вечером, и сейчас. Я ждал ее, но она не пришла, Тео. Это странно. Те ее слова звучали слишком пугающе. — Так иди и ищи ее, — произнес Нотт. — Она ведь не настолько глупа, чтобы умереть? Сброситься с Астрономической башни? — Грейнджер не глупа. Возможно, она решилась сделать то, о чем думает каждый из нас. — Я не собираюсь носиться за ней по всей школе. Это слишком. — Твоя гордость дороже человеческой жизни? Дружище, там где есть любовь, нет места гордости. Противься сколько хочешь, но время идет. А ее уже, может, и вовсе уходит. Ответь мне на один вопрос, — Тео смотрит Малфою прямо в глаза. — Если она умрет, что ты почувствуешь? — Мне будет скучно, я думаю. Не с кем пререкаться на зельеварении, к примеру, — заметив осуждающий взгляд друга, Малфой продолжил. — Что? Ладно, хорошо, мне будет ее не хватать. Возможно, я буду огорчен. Очень сильно. — Так почему ты еще сидишь здесь? Драко, послушай, найди в себе силы и позволь себе полюбить. Может любви будет достаточно, чтобы вы оба больше не думали о смерти. И он выбежал, захлопнув дверь. Малфой несся по коридорам школы, не думая о том, что уже давно отбой. Он хотел найти ее. Хотел успеть. Так, некогда циничный и хладнокровный аристократ желал отдать все, что имел, взамен на жизнь гриффиондорской девчонки. И тут, он понял: его сердце, покрытое льдом и не знающее света, наконец устремилось к солнцу. Оно хотело любви. И он был готов бороться. Драко подбежал ко входу в башню. Видит ее. Он начал было выдумывать язвительную реплику, но заметил что на краю башни она стоит лишь одной ногой. Он рванул к ней, не раздумывая, и обхватил своими руками, оттаскивая назад. — Грейнджер, ты в своем уме вообще? Ты что творишь, идиотка? — крикнул парень, тряся девушку за плечи. Она молчала еще несколько секунд. А потом посмотрела в его глаза. Поначалу ее взгляд был нежным, а после сменился испуганным и удивленным. — Малфой? Ты? Отпусти меня сейчас же, — Грейнджер сорвалась на отчаянный крик. — Так себе благодарность за то, что я спас тебя, но сочту это за скромное «спасибо». —Так может я не хотела быть спасенной. Зачем? — она говорила тише, но не менее эмоционально. — Ты же умная, Грейнджер. Что за чушь ты несешь? — Я искренне не понимаю, зачем ты меня спас. От смерти спасают родных, друзей, тех, в кого влюблен, но точно не тех, кого хочется убить самому. — Вот именно, Грейнджер. Не мог же я лишить себя такого счастья самостоятельно придушить тебя, —он заметил, как она начала уходить. — Ты никогда не думала, что я влюблен в тебя, а, Грейнджер? Гермиона развернулась, но не подошла ближе. — Знаешь, Малфой, первое было больше похоже на правду. Ты думаешь, я поверю в бредни про влюбленность? Очень смешно и не остроумно с твоей-то стороны. — Я серьезно, Грейнджер. Если ты еще раз захочешь лишить себя жизни, позови меня, пожалуйста. Я не переживу, если ты и вправду умрешь, — в ее глазах все еще сочилось недоверие, но он продолжил. — Да, я влюблен в тебя, Гермиона. И очень давно. Я никогда не умел проявлять любовь и сам не сразу понял, что это она. Но теперь я точно уверен. Я готов бороться за тебя, Грейнджер. Не важно с кем: с отцом, с предрассудками, со всем миром, с тобой. Поверь мне, — его взгляд стал умоляющим, а голос дрожащим и тихим. — Я не верю, Драко, это все дурацкая шутка, — она снова развернулась и направилась к выходу. Он смотрел ей вслед и стоял неподвижно. А потом уверенным шагом бросился за ней. Малфой схватил ее за запястье и прижал к холодной каменной стене. Взял в ладони ее лицо и накрыл его своими губами. Это был одновременно нежный и самый страстный поцелуй, будто они завтра умрут и это их последний день вместе. Малфой еле слышно рычал, прижимая ее своим телом ближе к стене и несильно прокусывая ее нижнюю губу. Гермиона положила свою руку на его платиновые и не уложенные волосы и зарылась в них пальцами. Они оба ждали этого. Хотели, но боялись. Но они смогли. Справились. Теперь они знали, за что бороться. Нехотя Гермиона слегка отстранилась, а после положила свою голову ему на плечо. — Ты не соврал…, — тихо, но с накатывающим пониманием произнесла девушка. — Ни за что, Грейнджер, — он наклонил свою голову так, что они соприкоснулись. Со всей нежностью и всевмещающей любовью. — Я должна поблагодарить тебя. Спасибо. — Не стоит. За лучшие поцелуи в своей жизни не благодарят. Можешь просто попросить еще. Она подняла свою голову и посмотрела в его серые туманные глаза. А после рассмеялась. На лице Малфоя появилась легкая усмешка. — Я не про это, Драко. Спасибо, что спас мне жизнь. — За это тоже не благодари. Просто пообещай, что если потребуется — отдашь за меня жизнь, — он поднял взгляд и рассматривал ее медовые глаза. — Я шучу, Грейнджер. Просто люби меня. Этого достаточно. Она снова рассмеялась, а после взявшись за руки, они направились блуждать по пустым и холодным коридорам школы. Он не услышал, как она тихо под нос себе шепнула: «Обещаю». Грейнджер всегда выполняет свои обещания.

***

Приглушенный свет свечи, тлеющей на столе, освещал два счастливых лица, нежно улыбающихся друг другу. Гермиона и Драко впервые за столь долгое время были искренне рады, что их сердца бьются в такт их мыслям. Они лежали в обнимку на мягком диване, а их лица были непринужденно расслаблены. Драко нежно перебирал пальцами ее распущенные волосы, а она обводила линии на его руке. — Я весь вечер лежал в кровати и смотрел в потолок. Казалось, еще минута в таком положении — и я пущу слезу. Но не пустил. Я уснул. — Повезло тебе. Я всю ночь плакала и так и не смогла уснуть. Драко поцеловал Гермиону в лоб и продолжил: — Я не знаю, что будет дальше, Гермиона, но мне так хочется запомнить это навсегда. Застрять в этом моменте, забыть про войну и прочее…, — он устало вздыхал, зарываясь губами в ее волосы. — Мы обязательно справимся, Драко, слышишь? Он лишь молчаливо кивнул.А Грейнджер переместила свои руки на его скулы, заметив в его глазах подступающий страх и тревожность. — Расскажи мне, что тебя беспокоит. — Все в порядке, не бери в голову. — Я понимаю, что тебя учили всегда быть сильным и никому не показывать свои слабости, но иногда открыть свою душу- самая большая сила из всех. Не бойся, если тебе так хочется — уткнись в мое плечо. Я буду рядом, Драко. Всегда. В моих глазах ты останешься самым бесстрашным воином. — А ты все так же пытаешься всех от всего уберечь, — он взглянул в ее глаза и игриво усмехнулся. — Я хочу сделать все, чтобы уберечь тебя, Грейнджер. Надеюсь, ты понимаешь, что ты вся: от головы до пяток — единственная причина, почему я все еще живой. Он накрыл ее губы своими, прижимая ее к мягкому дивану всем своим телом. Свеча так и продолжала тускло освещать два тела, что слились в минорной гамме, соединяя мелодии своих изгибов. Драко целовал ее шею, а она извивалась под ним, хотела большего. Ей нужен был весь он. А она была всем, что нужно было ему. Эта ночь была для них глотком свежего воздуха, напомнившая почему и для чего они живы. Напоминающая о том, за что они борются каждую секунду своего изломанного и израненного существования. Гермиона Грейнджер принесла в сердце Драко Малфоя новую Мировую. И это была единственная война, в которой ему нравилось сражаться. Ее имя было выведено под его кожей, их кровь смешалась, а глаза горели несбыточной страстью, желанием и долгожданной любовью. Они были счастливы. Они справились.

***

— Господин, хозяин Драко прибыл в Мэнор, — писклявым голосом проговорил домовой эльф. — Скажи ему, что я его жду в своем кабинете. И пусть пройдет через западное крыло, его не должны увидеть. — Как прикажете, хозяин. Эльф удалился, а Люциус продолжал постукивать пальцами о деревянный письменный стол. Дверь кабинета отворилась, а платиновая макушка не спеша сделала шаг. — Здравствуй, отец. Ты хотел меня видеть, — равнодушно произнес Драко. — Присядь,— Люциус указал ладонью на кресло, напротив себя. — До меня дошли слухи, что ты завел роман с грязнокровной девчонкой. Ты хоть понимаешь, что творишь? Ты не просто позоришь весь мой род, так еще и ставишь под угрозу наши с твоей матерью жизни. Я требую, чтобы ты немедленно разорвал все контакты с этой особой. — Я не сделаю этого. Я всю жизнь делал так, как говорил мне ты. И никогда не был счастлив. Я не позволю тебе лишить меня этого. За дверью послышался странный шорох, заставивший отца и сына устремить взгляд к двери. — Если кто-то из присутствующих в Мэноре узнает, нам конец. Ты понимаешь это? — Люциус срывался на крик, потирая лоб ребром ладони. — Мне наплевать. Все, что я имел, не сделало меня счастливым за всю мою жизнь, а она сделала за месяц. Я буду бороться. И не смей меня останавливать. Драко вышел из кабинета отца захлопнув дверь. Желваки на его лице подрагивали, но он старался держать лицо невозмутимым. Подойдя к выходу из особняка, Малфой заметил приближающуюся мать. — Сынок, — Нарцисса нежно обхватила сына руками, согревая своими объятиями. — Я скучал, мам, — Драко обнял женщину в ответ. Еще крепче. Отстранившись, Нарцисса протянула ему предмет странной формы. — Это порт-ключ, Драко, — она смотрела на сына с искреннем сочувствием. Она знала. И хотела помочь. — Будь осторожен. Женщина поцеловала парня в лоб, а после наблюдала за его удаляющейся фигурой.

***

Снежинки мягко падали на землю, устилая ее белоснежным ковром. Драко и Гермиона прогуливались по Хогсмиду, крепко прижимаясь друг к другу. Они звонко смеялись, а после сливались в нежном поцелуе, разливающемся теплом внутри их тел, даже в такую холодную зиму. — Сыночек Малфоев, какое зрелище, — окликнул их противный мужской голос. Драко узнал его. Это был один из Пожирателей. Парень резко закрыл Гермиону своим телом, сохраняя безразличие на лице. — И? Передай моему отцу, что мое решение не изменится. — А твой отец не в курсе, что я здесь, —мужчина залился смехом. — Я по случайности услышал ваш разговор. Завел себе подружку, смотрю? И с каких это пор, интересно, наследник древнего рода возится с грязнокровными шавками? — Заткнись. Не смей даже рот в ее сторону открывать, ублюдок, — Драко направил палочку на неожиданно неприятного гостя, готовый прямо сейчас пустить в него зеленый луч. — Ладно-ладно, брось, я лишь хотел убедиться, что это правда. Счастливых каникул, — произнес мужчина, подмигивая спрятавшейся за спиной Драко Гермионе. Он начал уходить, оставляя их одних. Драко развернулся и взял Грейнджер за руку. Испуганная Гермиона постаралась натянуть улыбку, но это ей удавалось с трудом. Малфой хотел было что-то сказать, как заметил, что Гермиона обернулась. А потом звонкий болезненный крик. — Драко! — крикнула девушка, выбегая перед фигурой того же мужчины, что направлял свою палочку на Малфоя. — Сангвинем Пулментум, — и ярко-алый луч пронзает хрупкое тело Гермионы. Драко подхватывает ее на руки, стараясь достать палочку, но видит лишь удаляющуюся фигуру Пожирателя. По рукам парня стекает кровь, но его взгляд устремлен лишь на ее лицо. Она жива. Она дышит. Им срочно нужно убираться отсюда. Нащупав порт-ключ в своем кармане, Драко хватается за него и через пару секунд они оказываются в холодных норвежских горах. — Бесстрашный воин… — еле слышно, сковзь жгучую болезненную дрожь прошептала девушка, проводя своими пальцами по его щеке, а после замолкла. Драко смотрит на нее с немой мольбой остаться здесь. С ним. Она ведь говорила, что будет рядом. В его мыслях начинают всплывать фрагменты книги, что он неделями читал в библиотеке, но он не может вспомнить контрпроклятие. Драко шепчет всевозможные исцеляющие заклинания в надежде, что хоть одно поможет измученному телу девушки, которое он так и продолжал держать на своих руках. Гермиона прерывисто дышала, стараясь что-то сказать. Она помнила нужное заклинание, но боль не давала ей внятно проговорить. Жгучая слеза скатилась с щеки Драко. — Гермиона, прошу не закрывай глаза,— всхлипывая кричал парень. — Гермиона! Но она закрыла свои глаза, прежде чем успеть произнести оставшуюся половину контрпроклятия. Несмотря на то, что умерла она одна, перестало биться в этот момент два сердца. — Я ради тебя со всем миром готов был бороться, Гермиона, но с тобой не смог,— содрогаясь в болезненном крике произнес Драко, склоняясь над обездвиженным и постепенно леденеющим телом любимой девушки. По его щеке вновь скатилась горькая слеза. Он не помнил, когда последний раз плакал, но точно знал, что эту жгучую боль запомнит на всю жизнь. В груди все болезненно сжалось от непонимания: Почему именно тогда, когда его сердце наконец стало звать ее по имени, она больше никогда не отзовется? Он не понимал, почему светлые и хорошие люди покидают мир так рано. А теперь ему казалось, что они пришли в этот мир излечить чужие души, а потом просто вернуться домой. На небеса. Как ангелы. Иногда задаешься вопросом: почему оттуда не пишут, не возвращаются? Может потому, что все важное они уже сказали, когда были здесь, а мы так и не смогли понять? Пустая луна. Холодный норвежский снег. Алые капли ее крови, стекающие по его пальцам. Он навсегда запомнит, что она выполнила свое обещание. Жаль, он не знал, что оно было последним.