Девочка в зелёном кресле.

Если бы ты спросил меня, когда я впервые заметил Тессеру Нотт — по-настоящему заметил — я бы, наверное, солгал. Сказал бы, что помню её ещё с детских чаепитий, где все мальчики вели себя как идиоты, а девочки смотрели поверх чашек так, будто уже знали, за кого их выдадут замуж. Сказал бы, что она сидела рядом с Тео в зале ожидания перед распределением — бледная, как лист пергамента, с руками, сложенными на коленях. Сказал бы, что отметил её с первого взгляда, как это обычно бывает в глупых романах, где герой сразу чувствует, что его жизнь вот-вот изменится. На самом деле всё было куда прозаичнее. Я просто вошёл в общую гостиную Слизерина, промокший и злой, после дурацкого занятия по уходу за магическими существами, где какой-то полукровка выпачкал мой плащ в грязи. Был конец октября — та самая погода, когда ещё не зима, но уже не осень. Сыро, серо, противно. Хотелось кого-нибудь укусить. Она сидела в зелёном кресле у камина. Я сначала даже не понял, кто это. Спина прямая, плед до колен, в руках — История Магии с закладкой в виде засушенного цветка. Свет от огня делал её волосы темнее, чем они были на самом деле. На ней была серая мантия, слишком широкая в плечах — наверное, Теодор отдал ей свою старую. — Малфой, — сказал Тео, появляясь из ниоткуда. — Моя сестра вернулась. — Она что, выздоровела? — пробурчал я, отбрасывая капюшон. Она подняла на меня глаза — карие, с янтарными вкраплениями. Тихие. Как вода в глубоком колодце. — Меня зовут Тессера, — сказала она. Голос был тонкий, но не слабый. Просто… несуетливый. Как будто она не торопилась произвести впечатление. — Рад, — коротко кивнул я, не особенно стараясь быть вежливым. — Нет, не рад, — сказала она вдруг, и уголки её губ дрогнули. — Но я не обижаюсь. Я чуть прищурился. Девчонка явно была не глупа. Не кокетничала, не жеманничала — просто отметила факт. Я не привык к такому. — У тебя есть характер, — заметил я. — У меня есть брат. А это почти то же самое, — ответила она и снова уставилась в книгу, будто наш разговор уже закончился. Я ушёл наверх, по дороге обернувшись. Она не посмотрела мне вслед. Тогда я подумал: странная.Сейчас думаю: особенная. Но тогда… тогда это была просто девочка в зелёном кресле, с пледом до колен и взглядом, который я почему-то запомнил навсегда. У неё был дар — быть и незаметной, и запоминающейся одновременно. В коридорах она появлялась редко, на уроках — ещё реже. А если и была, то словно между строк — тенью на скамейке, прохладным взглядом из-за книги, отражением в зеркале у библиотеки. Она не ходила в шумные компании, не болталась за спиной у старшекурсников, не подшучивала над первокурсниками, как это делали все мы. И даже среди слизеринцев, среди своих, держалась чуть поодаль. Не от гордости — от осторожности. Иногда, в пыльной тишине коридора, я слышал, как она идёт за мной — её шаги были еле слышны, но почему-то всегда вызывали во мне странное напряжение, как будто я боялся, что обернусь — а её не будет. И чаще всего так и случалось. Потом я узнал: у неё — гемофилия. Редкая, опасная, унаследованная, как фамильное проклятие. Кожа слишком тонкая, кровь — слишком быстрая, как у бабочки, задевшей крылом иглу. Малейшая рана могла стать угрозой. Даже синяк. Даже порез бумаги. Все знали. Никто не говорил. Словно болезнь была не только в теле, но и в воздухе вокруг неё — запретная, хрупкая тайна, которую нельзя было потревожить. Тео сходил с ума от заботы. Он носил её книги, проверял каждый шаг, мог прервать разговор посреди фразы, чтобы посмотреть, не дует ли на неё сквозняк. Я видел, как он тайком подсовывал в её бокал зелья укрепления крови, как ругался с преподавателями, если кто-то заставлял её стоять дольше положенного. Меня это бесило. Бесила не она — а его реакция. Его слепая преданность. Его готовность пожертвовать всем — даже нашими планами, нашим временем — ради неё. — Она не из хрусталя, — буркнул я однажды, когда он отказался идти с нами в Выручай-комнату, потому что Тессера «плохо спала прошлой ночью». — Нет, — тихо ответил он. — Из фарфора. Я закатил глаза, как идиот. Тогда я ещё не понимал, что значит — бояться потерять. А потом… потом всё изменилось. Не вдруг. Не резко. Просто однажды за ужином я поймал её взгляд. Совсем короткий, случайный, не предназначенный мне. Но в нём было что-то странное — не детская печаль, не слабость, не отрешённость, как я ожидал. Там было… терпение. Тихое, спокойное. Как будто она знала, что никто не станет её замечать — и всё равно не обижалась. После этого я начал видеть её чаще. Или, может, просто стал внимательнее. Слышал, как она смеётся — негромко, нечасто. Смех у неё был не звонкий, как у других девчонок, а мягкий, словно ветер шевелил занавески. Видел, как она помогает первокурснице Сэди дописать эссе, хотя сама не обязана была. Как поправляет полог на кровати Астории, когда та болеет. В ней не было ничего особенного. Ни красоты, от которой замирает сердце, ни остроумия, которое хочется цитировать. Но я ловил себя на том, что хочу услышать, что она скажет. Что хочу, чтобы она посмотрела — на меня. Мне не хватало её. Хотя мы едва говорили. Как будто из всех вещей в этом замке, среди всех шумных голосов, летучих мантий, писка сов и грохота метел, она была единственным, что оставалось по-настоящему живым. Девочка, которую всегда не хватает.