Ничья кровь

      Когда Леви добрался до конюшни, сумерки уже перешли в ночь. Несмотря на духоту, капитана бил сильный озноб. Не по-летнему сырой холодок просачивался под плащ и кололся, заставляя тело покрываться мурашками. Пальцы побледнели и не слушались, а когда Леви попытался соскочить с седла, вышло грузно и неуклюже, как у пьяного.       Вокруг не унимались сверчки. Они всегда стрекотали летними вечерами, особенно после долгих, наполненных солнцем дней. Обычно их шумное присутствие успокаивало, но сейчас Леви их почти не слышал. Перед глазами стояли знакомые лица, и от них веяло такой могильной стужей, что ноги подкашивались, а горло перехватывало петлей.       Над ухом пронзительно заржала лошадь. Ей не терпелось попасть в конюшню, где душисто пахло овсом и свежим сеном. Леви потянул за поводья. Руку тут же свело болью, еще не ослабшей после резкого удара о сук, когда кулак женщины-титана пролетел в сантиметрах от его лица. Он едва успел уклониться и сейчас жалел, что инстинкт, всегда тонко чувствовавший опасность, не замолчал в ту секунду и не дал громадным костяшкам размозжить его тело о древесный ствол. Уж лучше бы он умер в тот миг, раз и навсегда, вместе с товарищами, вместе с Петрой. Тогда ему не пришлось бы слушать рыдания ее старушки-матери и причитания отца, который вдруг позабыл, что его дочь сама решила податься в солдаты.       Этого просто не могло быть, чтобы Петра погибла. Еще вчера они говорили с ней на этом самом дворе: она смеялась, болтала о чем-то своем, словно не существовало в мире ни разведотряда, ни огромных стен, ни исполинских чудовищ, жаждущих сожрать всякого на своем пути. И вот ее голос умолк навсегда. Никогда больше она не будет воровать с кухни кусочки сахара, чтобы угостить лошадей, и не скажет товарищам, что все как-нибудь образуется и в следующую вылазку отряд вернется целым и невредимым. Это были особенные, только ей свойственные черты, такие женские и такие бесценные в этом постылом, пропитанном смертью мире.       К дому Ралов Леви отправился почти сразу после возвращения отряда в казармы. Перед вылазкой Петра просила стариков не приходить на площадь, потому что у матери сильно болели ноги, а отец не мог оставить ее без присмотра. Когда Леви приехал, они еще не знали, что в этот раз потери были катастрофическими. Мистер Рал, одетый в простецкую рубаху и рабочие штаны, вышел встречать капитана на порог. Он быстро пересек двор и, не скрывая беспокойства, спросил:       — С моей девочкой все хорошо?       Вместо ответа Леви спешился, расстегнул нагрудный карман и вынул нашивку разведотряда. Кровавые разводы на ней уже успели подсохнуть, но на пальцах все равно оставались тускло-багровые пятна. Старик непонимающе уставился на протянутый кусок ткани, потом побледнел и взял его короткими, узловатыми пальцами. Леви хорошо запомнил разом потухшие глаза и то, как медленно в них просыпалось понимание. Такие глаза он видел после каждой ходки за стену, у каждого родителя, которому вместо сына или дочери привозили бессмысленный кусок ткани. Однажды Эрвин говорил, что самое страшное в работе офицера разведотряда — не столкновения с титанами, не гибель товарищей, а эти самые глаза, полные неверия, отчаяния и боли.       Лицо старика дрогнуло, исказилось и налилось краской. Он сжал нашивку в кулаке и двинулся на Леви так, словно тот выкрикнул худшее из ругательств, оскорбил и обесчестил девушку, которая все еще была жива. Капитан был ниже мистера Рала на голову, но не сдвинулся с места. Просто стоял и смотрел, как рядом разгорается слепая, неумолимая в своей беспощадности ярость.       — Эй, где моя дочь, ты, подонок! — Мистер Рал сгреб капитана за рубашку и с силой встряхнул. — Бросил ее там, да? За стеной? Струсил, сукин ты сын?       Леви видел, что над ним подымается пудовый кулак, но не сопротивлялся. Он точно знал, что последует дальше, и хотел этого. Чувствовал, что заслужил. В следующее мгновение скула взорвалась болью, и в голове пронзительно загудело. Второй удар пришелся в нос, что-то хрустнуло, и на грудь тут же хлынуло теплое. После третьего удара старик еще пару раз выругался, судорожно сглотнул, затем отступил. Краска гнева схлынула с его щек, плечи поникли, и он как будто стал меньше ростом, вмиг осунулся и постарел.       — Простите меня, капитан, — едва слышно просипел он. — Я вышел из себя.       — Ничего, — Леви сплюнул кровавый сгусток. — Я понимаю.       Несколько мгновений они стояли молча. Лошадь, испуганная руганью, нервно переступала с ноги на ногу, прядала ушами и всхрапывала, призывая хозяина поскорее уехать. Тут из дому показалась жена старика, миссис Рал. Ее взгляд скользнул сначала по мужу, потом — по разбитому лицу капитана, и ей не потребовалось и секунды, чтобы все понять. Ноги ее подкосились, она упала на деревянный порог и завыла в голос. Муж бросился к ней и стал успокаивать, что-то ласково шепча и поглаживая по спине. Когда рыдания утихли, Леви подошел к ним. Поток, хлеставший из носу, к тому времени уже почти перестал, но боль, засевшая в голове, становилась только сильнее.       — Как это... — начал было старик, но осекся. — Как это случилось?       Леви рассказал. Но не совсем так, как все было на самом деле. Да, Петра погибла, как положено герою, — спасая товарищей, — однако в его истории она не кричала от ужаса и не успела почувствовать боли. И тело ее не сбрасывали с повозки, чтобы отвлечь стадо взбешенных титанов. Капитан выдумал, что товарищи похоронили ее под огромным вязом, очень красивым, почти таким же, какой рос у них здесь, за домом. Он догадывался, что старик не верит его рассказу, но в то же время чувствовал, что тот благодарен ему за ложь. Так будет лучше для всех, и для матери Петры - в особенности.       — Вам пора ехать, капитан, - безжизненно проговорил мистер Рал, поднимая супругу с колен. - И, пожалуйста…       Его голос оборвался. Он разжал пальцы и снова посмотрел на нашивку с некогда белыми, а теперь темно-багровыми крыльями. За последние полчаса крылья стали еще краснее, и теперь непонятно было, где на них кровь солдата, а где - капитана.       — Не приезжайте больше. Никогда.       Мистер Рал обнял жену за плечи, и вместе они перешагнули порог. Дверь за ними захлопнулась. Леви еще раз окинул взглядом дом и огромное дерево, крона которого простиралась над крышей необъятным зеленым шатром. Как бы ему хотелось, чтобы девочку и в самом деле похоронили под таким вязом. Он снова вспомнил повозку и лица товарищей с пустыми, бессмысленными глазами. “Не позволяй мертвецам утянуть себя за собой” - напомнил он себе и вернулся к лошади. Сердце его билось спокойно, но руки похолодели и перестали слушаться. Голова раскалывалась. Впереди было еще десять таких же домов, и в каждый надо было принести могильную весть. В казармы капитан вернулся только к ночи.       В конюшне было тихо. Лошади, уже успевшие позабыть о кошмарах прошедших дней, мирно дремали в сонной духоте. Леви завидовал этой их способности — не думать о том, что уже нельзя изменить. Он расседлал взмыленную кобылу и завел ее в стойло. Оня тяжело вздохнула и припала губами к ведру с холодной водой. Жеребец, любимец Петры, приветливо заржал. Леви подошел к нему и погладил мягкую рыжую морду.       — Я трус? — спросил он, словно мог дождаться ответа. — Или подонок?       —А кто из нас не подонок? Мы с Эрвином те еще сволочи.       Леви обернулся. У входа, под тусклым светом газовой лампы, стояла Ханджи. Выглядела она ужасно: форма вся в пятнах, лоб бледный, волосы встрепаны, под глазами — темные круги. “У нее, по крайней мере, нос не разбит” — подумал капитан, а вслух сказал:       — Отбой был три часа назад.       — Сухарь ты, а не подонок. — Ханджи усмехнулась, — Нашивку отдал?       — Отдал. Чья она была?       — А с каких пор это важно?       Капитан не ответил. Это действительно не было важно. В отряде давно сложился обычай: если доставить тела домой невозможно, нужно срезать нашивки и приписать тем из погибших, у кого остались родители. В первую вылазку это показалось Леви диким, но со временем отношение изменилось. В мире, где секунда промедления нередко стоит человеку жизни, у солдат просто нет времени на сантименты. Добыть нашивки и сохранить в смертельной бойне — уже само по себе подвиг, и способны на него единицы. Имена в таких обстоятельствах не имеют значения. Важна лишь память, а она — штука гибкая.       — Тебя всего колотит, — заметила Ханджи. — Знаешь, я кое-что умыкнула у Эрвина, пока он возился с новичками. Он вечно не запирает чертов шкаф.       Она достала из-под плаща зеленую бутыль, и за стеклом вяло плеснулось что-то темное. Леви мысленно усмехнулся. Он знал, что Эрвин оставляет шкаф специально для Ханджи, и делает так после каждого похода за стену.       — Я не пью.       — Уверен?       — Да.       Они вышли наружу. Капитан чувствовал себя так, словно его протащили по плацу лицом вниз, но виду старался не подавать.       — Кто это тебя так отделал? — спросила Ханджи, и ее очки лукаво блеснули. — Хочу пожать герою руку.       — Герой просил не приезжать, — спокойно ответил Леви. — Никогда.       —Аа, — сказала Ханджи и замолчала. Взгляд у нее сделался задумчивым. Несколько минут они шли в полной тишине.       Леви хотел бы рассказать ей о том, что случилось между ним и мистером Ралом, но слова казались бессмысленными. Что толку теперь болтать? Да, ему стоило забрать нашивку у Петры самому, не дожидаясь, пока это сделают другие, но когда представился шанс, он просто не смог подойти. Слишком близкий был человек, слишком тяжелой оказалась картина. Она и сейчас висела перед глазами: Петра лежала на боку, окруженная алым пятном, и ветер шевелил ее рыжие волосы. Одна рука была неестественно вывернута, а на лице, мраморно-бледном и потерявшем былую живость, застыла маска мгновенной муки.       — Я передумал, — Леви остановился и протянул Ханджи руку, — Давай сюда свое пойло.       Ханджи передала ему бутыль. Он сделал несколько крупных глотков, и коньяк обдал горло нездоровым теплом. Боль в голове притупилась. Краем глаза Леви уловил, что Ханджи смотрит на него с сумрачной улыбкой, и что на очках у нее - трещины. Ему вдруг снова захотелось все ей рассказать: и Про Петру, и про мистера Рала, и про другие дома. Но он смолчал. Ханджи все знала и так. Она тоже сегодня отвозила нашивки. Такие же. С пятнами.