X глава.

**** В окно пробивался мутный, холодный свет. За стеклом лениво моросил дождь, тяжёлые капли стучали по подоконнику, как будто кто-то медленно перебирал пальцами. Тафиса лежала на кровати, укутавшись в шерстяное одеяло. В комнате пахло деревом и чуть-чуть сыростью — стены старого дома всегда тянули влагу в дождливые дни. За стеной скрипели половицы, где-то кашлянула бабушка. Тихий стук в дверь. — Тафиса... — Голос матери был усталый, чуть севший. — Я не сплю, — хрипло ответила она. Дверь приоткрылась. Мама вошла, серая шаль на плечах, на лице — следы бессонной ночи. В руках ничего, только комок тонких бумаг, перевязанных бечёвкой, выглядывал из-под шали. — Собирайся, — сказала она, опустив глаза. — Мы с тобой едем в город. Тафиса села на кровати, сердце будто опустилось куда-то в живот. — Зачем?.. — Спросила она, хотя уже знала ответ. Мама вздохнула, аккуратно уселась на край кровати, разглаживая подол юбки. — Нужно оформить бумаги, — сказала тихо. — Всё... окончательно. Тафиса сглотнула. Слово «развод» вслух не прозвучало, но оно висело в воздухе, как тяжёлое, липкое пятно. — А бабушка? — тихо спросила она. — Борис придёт, — ответила мать. — Он согласился присмотреть. — Папа Антона? — переспросила Тафиса, нахмурившись. — Да. Он... человек надёжный, — мама говорила сдержанно, будто сама старалась поверить в это. — Бабушка его знает, не беспокойся. За окном ветер налетел на ставни, они слегка дребезжали. — Эти бумаги... — Тафиса кивнула на свёрток под шалью. — Они... все готовы? — Почти, — кивнула мама. — Нотариус проверит, кое-что ещё подпишем. Всё как полагается. Она помолчала, потом подняла взгляд на дочь. — Я понимаю, что тебе тяжело... Но мы больше не можем жить в этой неопределённости. Понимаешь? Тафиса кивнула. Сказать, что понимает, она могла. Поверить — пока нет. — Когда выезжаем? — спросила она, поднимаясь. — Через час. Успей собраться. Паспорт, свидетельство о рождении... Всё, что могут спросить. Мама встала и, не оборачиваясь, вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Тафиса сидела на кровати, сжимая в пальцах край одеяла. В голове было пусто. Только где-то глубоко под сердцем ныло и скреблось неприятное чувство — будто всё привычное рушится, как старый дом под дождём. В доме пахло сырым деревом и холодом. По полу тянуло сквозняком — окна старые, ставни скрипят от ветра. Тафиса сидела на кухне, рядом на лавке лежала её дорожная сумка. Бумаги — аккуратно сложенные, перевязанные бечёвкой — мама уже убрала в свою сумку. За дверью послышался стук, потом знакомый голос: — Это я. Мама вышла в коридор. — Заходи, Борис, — устало сказала она. Тафиса вышла следом, в руках крутила платок. В прихожей стоял Борис — высокий, крепкий, с короткой бородой, шляпу держит в руках. Видно, что ему неловко, но держится уверенно. — Здравствуйте,— тихо сказала Тафиса. — Здравствуй, — кивнул он. Папа стоял у двери комнаты, опираясь на косяк. Лицо у него было хмурое, но без злости — скорее усталость и пустота в глазах. Он молчал, только скользнул взглядом по Борису и отвернулся. Борис повесил пальто. — Не переживайте, я присмотрю, — сказал он. — Бабушка всё знает, чайник вскипячу, печку подтоплю, дом не развалится. — Спасибо тебе, Борис, — кивнула мама. — Вы-то всё собрали? — спросил он. — Всё, что нужно, — ответила мама, опуская глаза. Тафиса почувствовала, как у неё ком подступает к горлу. Хотелось, чтобы этот день уже закончился. — Пойдём, — бросил папа, коротко, как будто отрезал. Он уже натягивал плащ. Тафиса быстро схватила свою сумку, накинула плащ. — До свидания, — сказала она Борису. — Всё будет хорошо, — повторил он, чуть улыбнувшись. ***** Старенькая машина громко тарахтела, качаясь на выбоинах. Папа за рулём с сосредоточенным лицом молчал, мама рядом тоже молчала, пальцы крепко сжаты на коленях. Тафиса сидела сзади, глядя в окно — за стеклом мелькали серые деревья, мокрые поля, редкие дома. Осенняя дорога тянулась холодной полосой. В воздухе пахло сыростью и бензином. Машина старая, но ехала уверенно, хоть и потряхивало на каждом ухабе. Всю дорогу никто почти не говорил. Словно слова застряли где-то между ними, тяжёлые, невысказанные. Когда впереди показались первые дома города, сердце у Тафисы невольно сжалось. Город был серый, промокший, на улицах прохожие спешили, кутаясь в пальто и платки. Витрины магазинов тускло светились, за стеклом — башмаки, игрушки, ткани. Они остановились возле старого здания с облупленными стенами. Вывеска на дверях: «Нотариальная контора», буквы потёртые, но читаемые. — Мы быстро, — сказал отец, выходя первым. — Ты пока погуляй, — добавила мама, развязывая шаль. — Сильно не отходи. Часика на полтора нас тут задержат. Тафиса кивнула. Возвращаться в душную контору и слушать, как родители будут делить бумажки, ей не хотелось совсем. — Ладно, — ответила она и пошла вдоль улицы. Тафиса брела по узким городским улочкам, сжимая в кармане несколько аккуратно сложенных купюр. Мама сунула ей деньги на покупки, чтобы «не сидела под дверью нотариуса». Город пах мокрым камнем и сырым деревом. Лошади стучали копытами по мостовой, редкие машины с гудением проезжали мимо. Возле первой лавки с конторскими товарами она остановилась. Антон. Витрина была заставлена аккуратными стопками тетрадей, чернильницами, карандашами. Тафиса представила, как он, нахмурив брови, сидит над очередной задачкой или что-то аккуратно записывает в свою тетрадь. Она выбрала толстую, добротную тетрадь с тёмно-зелёной обложкой и уголками из металла. К ней — хороший, прочный карандаш. Ничего лишнего, всё строго и по делу — как он любит. Саша. Чуть дальше была лавка с игрушками и всякой мелочью. Плюшевые медведи, зайцы, куклы, деревянные лошадки. Тафиса подошла ближе, прикоснулась к мягкой шкурке одного из зайцев. «Саша... вроде взрослая, а когда думает, что никто не видит — всё равно тянется к таким вещам», — подумала она и выбрала зайца с длинными ушами и грустными чёрными глазками. — Как раз для неё, — тихо сказала себе Тафиса. Полина. В витрине следующей лавки лежали яркие платки, перчатки, шали. Полина всегда была аккуратная, любила красиво выглядеть, но без лишнего пафоса. Среди стопок платков Тафиса заметила синий, глубокого цвета, с тонкой вышивкой по краю. Она провела пальцами по ткани — приятная, лёгкая. — Полине понравится, — кивнула она, заворачивая покупку. Бяша. С этим было сложнее. В голову сразу лезли шуточные идеи. Тафиса вошла в лавку с дешёвыми безделушками — здесь продавали деревянные медальоны, свистки, погремушки и странные фигурки. «Ему серьёзный подарок всё равно дарить бесполезно», — усмехнулась она. На полке стоял деревянный медальон с вырезанной ухмылкой какого-то странного зверя — то ли козёл, то ли чертёнок. — В самый раз для Бяши, — хмыкнула Тафиса и сунула медальон в бумагу. Рома. С ним Тафиса колебалась дольше всего. Возле витрины лавки с ножами, зажигалками и всякими мужскими безделушками она остановилась, долго глядя на выбор. «Да зачем я вообще ему что-то тащу...», — мысленно буркнула она, но ноги не несли её дальше. На полке лежал аккуратный маленький ножичек-брелок. Серебристый, простой, но удобный. Тафиса взяла его в руки, покрутила, представила, как он будет лежать у него в кармане, как он будет вертеть его в пальцах. «Просто вещь. Просто подарок. Просто...» Она сунула ножичек в покупку и быстро вышла, словно боялась, что кто-то угадает её мысли. ⸻ На руках у неё уже была небольшая стопка аккуратно завёрнутых подарков. Ветер трепал подол пальто, мокрый город казался чуть менее серым. «Хотя бы им будет приятно...», подумала Тафиса, поворачивая обратно к нотариальной конторе. Когда Тафиса вернулась к зданию, родители уже стояли у выхода. Мама держала в руках аккуратно сложенные бумаги, лицо у неё было бледное, губы сжаты. Папа стоял рядом, глядя в сторону, словно его тут вообще не было. Тафиса подошла ближе. Отец мельком бросил взгляд на свёрток с покупками у неё в руках, ничего не сказал. — Всё? — тихо спросила она. Мама кивнула. — Всё. Папа только коротко сказал: — Поехали. Садились в машину молча. Мама держала бумаги на коленях, пальцы побелели от напряжения. Тафиса устроилась сзади, прижимая к себе свёрток с подарками. ——— Машина тарахтела по мокрой дороге. За окнами мелькали поля, лесополосы, редкие дома. Снова была эта натянутая тишина, когда никто не знает, что сказать, да и сил говорить нет. Тафиса смотрела в окно. Серое небо, серые деревья... Всё казалось каким-то чужим. Папа молчал за рулём, глаза у него были тяжёлые, губы сжаты в нитку. Мама сидела, глядя в окно, свёрток с бумагами прижат к груди. «Всё. Теперь точно всё», — подумала Тафиса, глядя, как капли бегут по стеклу. Она крепче прижала к себе свёрток с подарками. «Хотя бы это. Хоть что-то хорошее...» Дорога казалась бесконечной, но впереди уже маячил дом. Родной, хоть и теперь — будто уже не совсем родной. ****** Старый дом встретил их тишиной. Двор был сырой, под крыльцом скопилась вода, с крыши капало. В окнах свет, занавески задернуты. Дверь открыл Борис. В руках у него была тряпка — видно, что убирался или протирал пол. — Вернулись? — спокойно сказал он. — Я уж думал, позже будете. — Долго возились, — коротко бросил отец, проходя мимо. Мама только кивнула, уставшая. Борис помог ей снять пальто, забрал бумаги. — Как бабушка? — спросила Тафиса, переступая порог. — Всё нормально, — кивнул Борис. — Чай попили, поговорили... Даже не особо ругалась. Тафиса кивнула, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. — Спасибо, что присмотрели, — тихо сказала она. — Да что ты, — махнул он рукой. — Разве ж сложно? ———— Тафиса сидела на кровати, на коленях лежал свёрток с покупками. В комнате было тихо, только за стеной скрипели половицы — родители возились с бабушкой. Свет лампы отбрасывал на стены жёлтые пятна. Она аккуратно разворачивала бумагу, перебирала подарки. Тетрадь для Антона. Надёжная, аккуратная — как сам Антон. Заяц для Саши — мягкий, с грустными ушами. Платок для Полины, лёгкий и приятный на ощупь. Деревянный медальон для Бяши — ухмыляющееся чудовище, как раз под его характер. И ножичек для Ромы — маленький, серебристый, простой. Подарки лежали перед ней, но мысли были совсем о другом. Теперь, когда бумаги оформлены, всё окончательно. Они с мамой будут жить в городе. Или?.. Тафиса задумалась. С кем ей остаться? С мамой — в этом шумном, холодном городе, полном чужих лиц? Или с папой и бабушкой — тут, в посёлке, в старом доме, где всё знакомо, но теперь уже всё чужое? Город её пугал. Но и здесь... остаться с папой, видеть каждый день бабушку, слушать ворчание, смотреть, как отец молчит, хмурится... И всё время помнить, что мама — далеко. Сердце сжалось. «Я не знаю...» — подумала она, убирая ножичек в свёрток. Хотелось просто, чтобы кто-то сказал, как правильно. Но никто не скажет. ****