Часть 1

             У неё на отдельной книжной полке, — узкой и светлой, как ладонь, — среди беспорядочной россыпи наград и кубков, — заработанных заново и спасённых из-под завалов их рухнувшего дома, — на самом видном месте, конечно же, ровно посередине, — обломок станции, на которой он упал.       Лера сорвалась на место крушения сразу, шурша противопожарным покрывалом, и самолично выбрала его себе, — тонкий, острый и почерневший от пламени, не крупнее кухонного ножа, на нём под слоем копоти угадывался росчерк краски, — она держала этот осколок бережно и прятала в оторвавшийся рукав собственной толстовки, сверкая сухими и красными глазами на Фомина, высокопоставленного сотрудника ЦУПа, который если и был против вмешательства гражданских в процесс расследования упавшей ОКС, то вида не подал.       Может быть, он узнал её по фото, которое Арабов показывал ему в последние минуты связи; а может просто догадался — Лера имени своего не называла, но многое и так было понятно по тому, как девчонка боялась смотреть в небо — но не могла отвести от него взгляд.       Лера вообще всю свою жизнь боялась многих вещей: сначала, как и все дети — темноты и монстров под кроватью, затем — тесных помещений без окон, огня и предательства; теперь же Лера боится только правды, а она такова: он не вернётся.       Никогда. Совсем. И если и наблюдает сейчас сверху, то только образно.       Лера знает: убеги она тогда — и он бы успел; так она говорит потом маме, когда шершавый узел в горле расслабляется, позволяя наконец-то обронить эти слова: папа успел бы, если бы я убежала, — а у самой рот горчит, когда она называет его иначе, чем привычно-безопасно-безликим — Арабов.       А-ра-бов.       и плевать, что она сама живёт под этой фамилией — единственная, кто из их семьи всё ещё носит её на земле: сестра ли, жена ли, дочь ли? — разницы никакой, пока это соединяет их красной нитью через все эти страто-мезо-экзо-сферы       Каждый раз, когда зрячее стёклышко камеры ловило её отражение — Лера становилась худшей версией себя: взбалмошной, злой, всеми силами привлекающей внимание, — девочкой-с-особенностями, — и ей так хотелось, чтобы Арабову было страшно отвести от неё взгляд хотя бы на минуту.       Ей хотелось, чтобы он продолжал смотреть.       и когда она в ванной закрывает дверь на задвижку-засов, ноутбук ставит на выключенную стиральную машину, а сама — ныряет пальцами в воду и в себя, и собственных глаз от узкого зрачка камеры не отводит       Интересно, он бы её шрамы посчитал красивыми?       Лера Мишу за механическую руку обнимает чаще, чем за здоровую, просто потому что однажды к ней подключился Арабов, так что теперь, если закрыть глаза и сильно-сильно поверить, — а Лера умеет, она верит так каждый день со времён его падения, — кажется, будто бы он до сих пор там.       Когда Миша через несколько лет поменяет протез на новый, Лера этот заберёт себе — на память, так она скажет и не соврёт.       Просто память у них с Мишей не общая.       А ещё Лера раньше боялась даже спичек так сильно, что газовую плиту пришлось выбросить и сменить на электрическую, — сейчас же она без этого не может, всё время жжёт их и зажигалки, безотрывно смотрит, как горячий контур окрашивает край бумажного листа пеплом, а затем гасит его в раковине, проветривая кухню перед приходом матери, — и когда-то, наверное, Лера не сможет это удержать в себе, подожжет что-то большое и опасное.       А всё дело лишь в том, что она до сих пор видит в огне Арабова — как в тот самый последний раз: лицо, которое успела забыть за эти годы; и руки, которые спасали её однажды из сомкнувшегося капкана лифта.       Иногда ей кажется, что он не умер — а просто стал огнём.       Который разделил их однажды.       и связал заново