Глава 1.Рей Тодороки. Красный и фиолетовый.

Герои. Само это слово должно быть высечено из света и добра, подобно сияющему витражу в храме. Они — те, кто обязаны оберегать и защищать город и всех жителей страны. Ведь не ради пустой формальности им вручили геройскую лицензию, этот позолоченный пропуск в пантеон народной любви? Ведь для этого их боготворят, возносят на пьедестал, откуда они кажутся прекрасными и недосягаемыми, как античные статуи? Ведь для этого им дозволено всё? Многие думают, что они могут вершить судьбы, даже в кругу семьи, оставаясь при этом безнаказанными, словно их величие — это индульгенция на все грехи. Все они, с экранов телевизоров, кажутся столь же добры и милосердны, словно Мать Тереза, и всегда, непременно, придут на помощь, озаряя путь улыбкой. Но вот злодеи. Они — квинтэссенция всего мерзкого и прискорбного, тёмная краска на чистом холсте. Все они одинаковы. Все они — лишь кучка дрянного мусора, который нужно безжалостно вымести и сжечь дотла, чтобы пепел развеял ветер. И не важно, к чему стремится этот «плохой» человек. Хотел ли он свободы или же сеял террор — всем плевать. Важен лишь ярлык. Но правдивы ли эти утверждения, высечены ли они на скрижалях истины? Вы можете решить для себя сами, не взирая на мнение общества, героев, государства или кого-либо ещё. Действительно ли все мы вылеплены из одного теста, или же резец судьбы придаёт каждому уникальную, неповторимую форму? Рей Тодороки. Каково это — когда тебя считают сумасшедшей? Рей даже представлять этого не нужно. Потому что в зеркале заднего вида служебной машины она видит именно это подтверждение — своё отражение. Она действительно сошла с ума. Этот факт уже не ранил, он просто был, как холодная тяжесть в груди. Сейчас она едет в машине, зарешёченное окно которой рисует тени на её бледном лице. Она едет туда, откуда не вернётся ещё десять лет. Её руки, когда-то нежные, а теперь истончившиеся, с синими прожилками вен, мелко трясутся на коленях. Трясутся они не от холода и не от страха перед будущим, а от содеянного. Она ранила своё дитя, ту самую кровь от крови своей, которую должна была защищать и оберегать ценой собственной жизни. Того, кого она, если быть до конца честной с собой в эти последние минуты свободы, в глубине души и недолюбливала. Да, она вряд ли всецело любила своих сыновей. Слишком сильным было их сходство с отцом. Они все, от Тои до маленького Шото, выглядели как его уменьшенные копии в том или ином свете — та же упрямая линия губ, та же половина ярко красных волос, тот же взгляд, та же чужеродная, обжигающая аура. Но зато нет спору в том, что Фуюми была её любимицей, маленьким островком тепла в ледяной пустыне их семьи. Ведь она одна в доме умела изображать искреннюю улыбку и поддерживать хрупкий образ их больной, разбитой семьи, словно склеивать осколки разбитой вазы. Она была словно маленькое солнышко, пробивающееся сквозь вечные тучи, которое могло хоть как-то заставить Рей в ответ изобразить подобие улыбки. Вы можете подумать, что это омерзительно, когда мать выделяет кого-то из детей, но в её ситуации это было не просто очевидно, это было актом выживания. Как она может всецело не бояться тех, которые одним своим внешним видом, каждой чёрточкой лица, напоминают ей о самом ненавидимом человеке в её жизни? Как она может смотреть на Тою, который своими действиями и поступками, своей одержимостью отцом, заставляет её страдать, который говорит ей ужасные вещи и каждым своим словом, каждым взглядом напоминает о том проклятом дне, когда она, полная глупых надежд, вышла замуж за Энджи? Вы действительно думаете, что у неё был выбор? Семья Химура славилась чистотой своей крови, своим генетическим наследием, выкованным поколениями близкородственных браков, и очевидно, Рей бы никогда не вышла замуж по любви. Её бы всё равно выдали за её же кузена, чтобы сохранить эту пугающую чистоту, заперли бы в клетке традиций. Но когда пришёл Энджи, её родители увидели в его предложении не союз, а сделку, сулившую большую выгоду, чем призрачная чистота крови. Рей же увидела в нём не мужа, а шанс. Спасительный билет. Может, женитьба на нём поможет ей сбежать от её неадекватной семьи, которая из года в год, словно бездушный конвейер, калечила судьбы новорождённых, обрекая их на физические и ментальные уродства? Ведь все в этой семье были неполноценны, заплатили страшную цену за свою «элитарность». Кровосмешение приводит лишь к проблемам в развитии, накоплению генетического груза, который рано или поздно прорастает болью. Даже у самой Рей имелись проблемы. У неё была истощённая иммунная система, и она страдала от болезни Виллебранда — её кровь с трудом сворачивалась, делая её уязвимой, хрупкой. Энджи особо не реагировал на это, но и не винил её в этом. Он выбрал её, потому что её болезнь была ещё приемлемой, неявной по сравнению с другими её родственниками, часть из которых страдали бесплодием, косолапостью и даже гемофилией. К счастью, никому из её сыновей эта болезнь не передалась, но передалась её маленькой дочери, и это было ещё одним грузом вины, который она несла молча. На самом деле она и не знала что эта болезнь передалась и Тойе, просто никто и не задумывался что кровотечения из носа и долгое лечение ран были не только он интенсивных тренировок. Но всё же она явно ожидала другого, когда выходила замуж за Энджи. В её сердце теплились робкие надежды на то, что пламя его причуды сможет согреть, а не испепелить, что он не будет слишком строгим и даже, в некоторой степени, жестоким. Но её надежды не оправдались. Это была ошибка, горькая и неисправимая. Но и уйти она от Энджи не могла. Ещё с самого начала брака Энджи сказал ей, чтобы она занималась домом и детьми, и что с заработком он справится сам — это звучало почти как рыцарский поступок. Изначально он действительно, быть может, просто хотел облегчить участь Рей, думая, что так будет лучше для её слабого здоровья. Но после это стало лишь рычагом, стальным капканом. Ведь Рей оказалась в полной финансовой зависимости, прикованная к нему цепями быта и беспомощности, и не могла просто забрать детей и уехать. И ей пришлось смириться с положением дел. Но это смирение ни к чему хорошему не привело, оно разъедало душу, как кислота. Хотя бы и бунт, её редкие, отчаянные вспышки, тоже не помог. Что могло бы помочь в её ситуации? Пока она думала над этим, утопая в вязкой трясине самокопания, машина уже приехала. Лязгнули ворота, и она, сама того не помня, словно во сне, оказалась возле своих новых «сожителей». Они были такими же больными, как она. Такими же покалеченными жизнью, как и она. Такими же беспомощными, выброшенными на берег реальности. Но вот среди них она была чужой, ведь не всех их ранили герои. Их ранили обстоятельства, гены, собственная психика. Её же ранил тот, кого весь мир носил на руках. Санитарка, женщина с усталыми глазами и отсутствующим взглядом, монотонно объявила, что Рей — их новенькая, и что им стоит быть с ней поаккуратнее. На её тонком, уже потрепанном запястье болтался красный браслет. Рей смотрела на него, на свою бледную кожу под ним, и не знала, зачем он, но ей было всё равно. Внутри неё была пустота, звенящая и холодная, как космос. Она была спокойна, как лёд, сковавший реку перед долгой зимой. Рей осознавала, зачем она тут, и где-то в этой пустоте даже теплилась мысль, что тут ей будет лучше. Она будет подальше от мужа, которого она не любила и боялась. Но ей было невыносимо грустно от того, что маленькой Фуюми не будет рядом. Она не плакала, не умоляла вернуть её домой и не была агрессивной, как большинство здешних пациентов. Ведь большинство не хотели признавать, что с ними что-то не так, они строили стены отрицания. Но вот Рей смогла это сделать. Да, она сошла с ума. И теперь ей остаётся лишь пытаться собрать себя заново, по кусочкам, в этой тишине. Другого выбора у неё не было. Пока она думала над этим, краем глаза она заметила на себе чей-то взгляд. Он был тяжёлым, пронизывающим, словно физически ощущался на коже. Один из пациентов стоял в стороне, в тени колонны. Было видно, что его боялись и не подходили к нему близко — вокруг него образовалась невидимая зона отчуждения. Он был единственным больным с фиолетовым браслетом. У остальных были красные или жёлтые, в крайнем случае тёмно-синие, но не фиолетовые. Этот человек имел необычную внешность, впрочем, как и все в их мире причуд. Он был довольно высоким, но при этом не имел выраженной мускулатуры, скорее был худ, и его фигура, длинная и угловатая, пугающе напоминала образ самой Смерти со старых гравюр — бесплотной, но вездесущей. На его голове возвышались такие же рога, как у баранов: загнутые вниз, чёрные, с грубой текстурой старого дерева или спекшейся крови. Также привлекло внимание и то, что вместо обычной обуви на его ногах были копыта. Обычные, голые, чёрные копыта, которые издавали при ходьбе глухой, дробный стук, похожий на стук каблуков по каменным плитам. Это было явно частью его причуды, и обувь, очевидно, ему было найти трудно, так что он решил этого и не делать. Его красные, как закатное солнце, волосы были длиной до середины спины, распущенные и прямые, они обрамляли бледное лицо. Его глаза были чёрными, бездонными, напоминающими тёмное небо в безлунную ночь, и при этом его зрачки были такими же необычными — в них, казалось, горели острые, колючие звёздочки, от чего взгляд казался завораживающе-пугающим, обворожительным в своём лукавстве. Но самое удивительное было то, что он постоянно улыбался. Эта улыбка не сползала с его губ, словно он и не имел другого выражения лица. Это было похоже на Всемогущего, который также на публике постоянно сиял улыбкой, но вот этот мужчина улыбался довольно жутко, так как его зубы были заострены, как у хищной рыбы. Взгляд его был внимательным, сканирующим, словно он видел человека насквозь, читая его самые потаённые страхи. Пока она смотрела на этого человека, санитарка закончила речь. Заметив, что тот мужчина явно смотрит на Рей, она сразу понизила голос до напряжённого шёпота, коснувшись её локтя: — Избегай его. Это Акихико Ито, наш самый буйный пациент. Он крайне опасен, его причуда классифицируется как высокоуровневая угроза. Пожалуйста, будьте аккуратны, иначе ваш муж нам не простит, если вы будете покалечены… — К чему они вообще держали его тут, а не в Тартаре… — мелькнула в голове Рей тревожная мысль, но она тут же пожала плечами, отгоняя её. Она решила, что такой тип не станет связываться с какой-то женой героя номер два. Зачем ему это? Она здесь никто, пустое место, как и в собственном доме. В любом случае, Рей решила пойти к себе в новую комнату. Она тихо шла по длинным, стерильно-белым коридорам больницы, и её шаги гулко отдавались в тишине. Было всё настолько тихо и спокойно, что звон в ушах казался оглушительным. Это даже нравилось Рей. Никаких криков, ссор, скандалов, никакого запаха гари и пота. Разве не рай? Сейчас лишь несколько больных, такие же тени, как и она, проходили по коридорам до своих палат или же брели на процедуры. Все эти люди были явно со своими особенностями: кто-то был таким же запуганным, как Рей, вздрагивая от каждого шороха; кто-то был агрессивен, испепеляя взглядом стены; а кто-то был в крайней степени апатии, не имеющей никаких рамок, просто существуя. Пока Рей наслаждалась этим обманчивым покоем, пытаясь впитать его каждой клеткой, она внезапно ощутила тяжесть больших, сильных рук на своих плечах. Она вздрогнула всем телом, словно от удара током. Она даже не успела обернуться, как услышала голос, раздавшийся откуда-то сверху. Голос был слегка скрипучим, с хрипотцой, и, казалось, проникал прямо в мозг, минуя уши. — Ох, так ты здесь новенькая? Как интересно… даже не плачешь, не хочешь вернуться домой? Удивлён твоей такой безэмоциональной реакцией… я обожаю таких людей… и я не про романтический смысл, дорогуша. Этот голос был как холодный скребок по позвоночнику. Рей ощутила мелкую, противную дрожь, когда, обернувшись, увидела его. Это был тот самый мужчина с рогами. Он возвышался над ней, и по сравнению с ним она чувствовала себя ребёнком, хотя ей было уже за тридцать. Другие больные, мельком взглянув на эту сцену, отводили глаза и ускоряли шаг, не желая вмешиваться, словно растворяясь в воздухе. Рей такое не понравилось, и она, вопреки совету санитарки, решила действовать. В ней всколыхнулось то давнее, аристократическое хладнокровие, которое она так долго тренировала в доме Энджи. Долго ей приходилось учится тем манерам, что требовались от неё на официальных встречах. Она просто положила свои тонкие, холодные пальцы на его руки и с неожиданной для её хрупкости решимостью убрала их со своих плеч. Она заговорила спокойным и тихим голосом, но в нём звучала сталь строгого приказа, которую она сама в себе не ожидала услышать: — Эмм… сэр… оставьте меня в покое. Я тут только первый день и пока не желаю знакомства с соседями. Тот парень лишь ухмыльнулся ещё шире, если это было возможно. Его улыбка стала просто пугающей. Он демонстративно сильнее сжал воздух там, где только что были её плечи, словно издеваясь, запоминая ощущение. Его взгляд скользнул по её руке, задержавшись на обручальном кольце, тускло блестевшем на пальце. — Ох, не будь так груба. Я просто провожу тебя до твоей комнаты, а то тут не сложно и заблудиться такой потерявшейся душе, как ты, — сказал он, и его скрипучий голос звучал почти ласково, отчего мурашки по коже Рей стали только сильнее. Он всё же убрал руки и, словно тень, последовал за ней, когда она, ничего не ответив, пошла дальше. Рей начало это раздражать, но она не сказала ни слова. Она не особо воспринимала его всерьёз, в отличие от других пациентов. После всего, что она вынесла от мужа, его физическое и эмоциональное насилие превратилось для неё в абсолютную точку отсчёта. Всё остальное, любой другой страх, казался лишь бледной тенью, не стоящей внимания. Этот мужчина вновь заговорил, легко стуча копытами по кафелю: — Я Акихико Ито. Думаю, твоё имя я уже знаю, женушка Тодороки, — усмехнулся он, и его смех, скрипучий, но в какой-то мере заливистый, больным эхом прокатился по коридору. — Но в любом случае, я всё ещё удивлён тем, что ты так спокойно реагируешь на это всё. Все эти люди пытаются доказать обратное и говорят, что они не виноваты, что это мир сошёл с ума, а не они. Но ты признаёшь свою вину. Ты признаёшь то, что ты уже разбита, верно? Сказал Акихико, и Рей поняла: он явно читал людей как открытую книгу, с хирургической точностью вскрывая их защиты. Он явно был тут уже опытен и умел добираться до самых глубоких, спрятанных слоёв чужого сознания. — Тебе-то какое дело? — спросила Рей, инстинктивно отодвигаясь от него. Ей это категорически не нравилось, когда её мысли, её боль, которую она так тщательно хоронила, вскрывались наружу, выставляясь на всеобщее обозрение. Фоново звучали щелчки его пальцев, которыми он щелкал практически безостоновочно. Было бы трудно сказать что это не раздражало. — Мне может дела и нет, но всё же, мне хочется общения с кем-то осознанным. Все эти трусы так придирчивы ко мне. Они считают, что единственный, кто здесь опасен — это я, хотя они тоже опасны для общества, просто не признают этого. Они носят маски нормальности. Это так глупо. Глупее этого я ничего не видел. Хотя нет, видел, но это уже другая история, хи-хи~ Этот молодой человек, с его рогами и копытами, довольно раздражал Рей, вороша те струны души, которые она хотела бы оставить немыми. Но было одно «но», что невольно привлекло её внимание. Его улыбка. Как бы жутко она ни выглядела с этими острыми зубами, в ней была какая-то неестественная, болезненная, но искренность. Ей на самом деле было… отрадно?.. видеть его улыбку. Она довольно редко видела людей, которые действительно улыбались, не для камер или гостей. В её семье улыбалась только дочь. Эта улыбка, пусть и жуткая, напоминала ей о Фуюми, о том маленьком тёплом лучике, который, несмотря ни на что, ещё теплился в её жизни. Но ей вообще не хотелось признавать, что она хоть сколько-нибудь интересуется этим наглым, жутким человеком. — А вы с чего думаете, что я хочу с вами общаться? — Я вижу это, ведь вы всё ещё не убежали от меня, как другие наши соседи, — он указал взглядом на опустевший коридор. — Мне кажется, что вы всё преувеличивать. — Ах, ну не мне судить… И вот они уже оказались возле её комнаты. Рей, не глядя на него, открыла дверь и сухо бросила: — А теперь до свидания, я хочу отдохнуть после всего этого. И она тут же захлопнула дверь, оставив его за порогом. Она прошла к своей кровати и без сил опустилась на жёсткий матрас. Как она вообще может испытывать хоть тень интереса к этому наглому, пугающему созданию? Ей даже в голову такое не могло придти. И вообще, кто он такой и почему он так прилип к ней в первый же день? Может, потому что он действительно хотел пообщаться, а остальные его боялись, как прокажённого? Или же у этого были другие, более глубокие и тёмные причины? --- И вот прошло ещё некоторое время. Время в этом месте текло иначе — вязко, тягуче, словно патока. Тревога. Вот что ощущает ночью Рей. В первые дни пребывания в больнице кошмары, и без того бывшие её постоянными спутниками, стали не просто снами, а яркими, объёмными галлюцинациями, от которых она просыпалась с криком, зажав рот подушкой. Впрочем, они не были редкостью и в то время, когда она была в своём доме. Но сейчас они стали куда более реалистичными, кинематографично-жестокими. Не ясно, от препаратов ли это, которые принимает Рей, или от новых методов терапии, вскрывающих старые раны. Но главный герой её кошмаров — это её же муж и её дети, искажённые страхом и болью. Чаще всего она видит один и тот же сценарий: они стоят вокруг неё, и в их глазах — немой укор, ледяное презрение. Все они винят её в том, что она наделала. Что она сотворила. Почему она сделала это? Почему она оставила этот уродливый, пульсирующий ожог на нежном лице Шото? Намеренно ли это действие, или же она просто увидела в лице своего сына лицо своего мужа — ту же ледяную отстранённость, ту же упрямую складку губ — и не выдержала давления всех этих лет, выплеснув наружу кипяток собственного отчаяния? Но в любом случае, в её истории даже никто и не верил из её нынешних «сожителей». Как сам Индевор, герой номер два, может так поступать со своей женой? Все задавались этим вопросом, и логика их простого, не искушённого сложностями мира, не могла вместить такого. По этой причине они отказывались верить Рей, предпочитая простую и понятную ложь сложной и страшной правде. — Ты наверняка врёшь! Ты хочешь выставить своего мужа в плохом свете, хотя он бы никогда так не поступил! Он же герой, он может ранить только злодеев, но не свою жену и детей! — С чего бы нам верить ей? Она наверняка просто сама больная и решила спихнуть все свои проблемы на мужа и ранить своего сына, лишь бы оправдаться. — Она ужасная мать, как она могла поступить так с сыном? Её место не в больнице, а в тюрьме! Вот примерные речи, которые слышались от других пациентов психиатрической больницы, от тех, чьё собственное восприятие реальности было искажено. Да, возможно, проблема в том, что все пациенты этой больницы — это взрослые люди с устаревшими, ригидными нормами, но всё же: правдивы ли их слова? Рей не верит в подобное. Она хоть и сошла с ума, но её безумие — это не потеря связи с реальностью, а скорее её гипертрофированное, болезненное восприятие. Она осознаёт положение дел с пугающей ясностью. Очевидно, она виновата в том, что навредила своему сыну, и эта вина — её вечный, незаживающий рубец. Но вся ли вина на ней? Думаю, ответ для каждого свой, и он лежит где-то в тени между чёрным и белым. Но всё же эта мысль не помогает ей избавиться от образа супруга в голове. Он стоит там, огромный, пышущий жаром, как вулкан. Она всё ещё боится его. Она всё ещё боится, что он будет вредить Шото ещё больше, ломая его, пытаясь выковать из него идеальный клинок. И больше всего она боится, что и Тоя, и Нацуо, и Фуюми так же остались с ним один на один. Теперь никто не может сдерживать Тою в его самоубийственных тренировках, никто не может защитить маленького Нацуо от эмоционального холода отца, никто не может утешить Фуюми. Никто не может позаботиться о них, ведь единственный человек, которому было не плевать на них, которому они были нужны просто так, а не как проект, — это Рей. Но теперь она оторвана от них, заперта в этой стерильной клетке. И что им остаётся? Нацуо ещё совсем мал, ему лишь восемь лет, тонкий, как тростинка. Может, конечно, Фуюми и Тоя уже хоть как-то выросли, но это не смягчает положения дел. Они все такие же дети, жаждущие любви и защиты. А Тоя к тому же конкретно сходит с ума на глазах, сгорая изнутри в прямом и переносном смысле, но Энджи в упор не видит этого, ослеплённый своей манией. Размышления об этом и бесконечное самокопание не дают Рей спать. Она вновь просыпается от очередного кошмара. Её когда-то нежное, мягкое лицо покрыто холодным, липким потом. Под глазами залегли глубокие синяки от хронического недосыпа — тёмные провалы, в которых, кажется, утонуло всё её былое очарование. Всё её тело исхудало со времён, когда родился Шото; одежда висит на ней мешком. Очевидно, это было связано не только с недоеданием, но и с тем, что она была больна психически — депрессия и тревога пожирали её изнутри. Её белоснежные волосы, некогда предмет гордости, стали довольно ломкими, тусклыми и часто выпадали, оставляя пряди на подушке. Всё тело было не в том состоянии, что прежде, кожа потеряла упругость. И ногти также были хрупкими, слоящимися, словно и они истязали себя от той внутренней борьбы, что была раньше, когда она пыталась защитить сына, когда вцеплялась в простыни от отчаяния. Весь её вид явно не светил той очаровательной, ледяной красотой, что она имела во время свадьбы, даже несмотря на то, что ей всего 34 года — самый расцвет для женщины. Рей медленно встаёт с кровати, пошатываясь, и идёт к окну. Она своими тонкими, почти прозрачными, хрупкими пальцами открывает створку. Ей всегда нравился холодный воздух, и только это могло её успокоить, притупить внутренний жар. Она ненавидела то невыносимое тепло, которое излучал её муж, когда она, бывало, спала с ним в одной постели — он был как раскалённая печь, от которого хотелось отодвинуться на самый край. Ей хотелось избавиться от этого тепла, забыть его запах. Рей сидела на подоконнике, впуская в лёгкие морозный воздух, когда вдруг услышала голоса на улице. Они доносились со стороны больничного парка. Эти голоса были пронизаны чем-то, чего Рей до этого не слышала — в них чувствовалась власть, спокойная уверенность хищника. От этого у неё даже возникли неприятные мурашки по телу, не имеющие ничего общего с холодом. Она осторожно выглянула в окно. Ох, это был Акихико. Что он делал на улице в такой час? Больным же запрещается покидать территорию больницы… но вдруг она увидела его собеседника. Акихико разговаривал с мужчиной, который был очень высок и напоминал телосложением Всемогущего — та же монументальность, та же нечеловеческая стать. Но вот он носил маску на лице, закрывающую всё, даже глаза скрывались в тени, оставляя лишь смутные очертания. Все черты его лица были скрыты, и ничего нельзя было разглядеть, кроме давящей ауры. Этот человек всей своей сущностью пробивал на дрожь, вызывая первобытный, животный страх. Но когда Рей уловила обрывок обращения Акихико к этому человеку, кровь застыла у неё в жилах… «Все за Одного»… Что тут, чёрт возьми, происходило? Какая-то встреча старых друзей посреди ночи, или что это вообще? Рей быстро отпрянула от окна, вжавшись в стену, но продолжила вслушиваться, затаив дыхание, боясь выдать себя. Она недоумевала от того, что происходило. Она начала понимать, что, видимо, Акихико Ито был не так прост, как казался на первый взгляд. Оказалось, как узнала Рей из обрывков разговора, что Акихико ни раз сбегал из психиатрической больницы, но всегда возвращался к утру. Почему же он не мог сбежать навсегда, раз умел делать это так, чтобы его не замечали? Рей вообще не могла понять Акихико. Он такой странный… особенно его вечная ухмылка. К чему он вообще постоянно ухмылялся? За этим что-то крылось? Пока Рей слушала их разговор, она поняла, что знакомы они давно. Все за Одного явно доверял Акихико, или, по крайней мере, умело делал вид. Это было непонятно, но всё же разговаривали они довольно свободно, хоть и было видно, что Акихико, вероятнее всего, подчинённый, но пользующийся особым расположением. — Хах, знаешь, тут довольно свободно. В этой психиатрической больнице намного лучше, чем в Тартаре. Иногда даже бывает весело. Ах, и да, как там Томура поживает? — голос Акихико звучал расслабленно, будто они обсуждали погоду. — Всё чудесно, друг мой. Мой ученик близок к тому, чтобы стать идеальным сосудом. Ему пока лишь девять лет, но он показывает удивительные успехи, — голос Всё за Одного был тихим, вкрадчивым, но от него веяло такой древней, запредельной мощью, что у Рей перехватило дыхание. — Ох, рад за тебя. Думаю, было бы прекрасно, если бы я увидел его, — сказал Акихико, когда слегка хлопнул в ладоши и обернулся вокруг своей оси, от чего раздался звонкий стук его копыт о землю. Его поведение было странным, почти детским в своей непосредственности, но Всё за Одного это не смущало. Не было понятно, пользовался ли Всё за одного Акихико или же действительно видел в нём ценного союзника, но всё же было видно, что они — не просто случайные знакомые. Рей, затаив дыхание, слушала, как Шигараки уходит, и только когда звук его шагов стих, позволила себе выдохнуть. Сразу стало так спокойно, словно даже дрожь слегка отпустила. Её недавний кошмар был свеж в памяти, но его постепенно вытеснял этот непонятный, пугающий случай. Но вдруг Рей услышала лёгкий шорох. Её открытое окно слегка распахнулось шире. Она подумала, что ветер начал подниматься и что стоит закрыть окно… это был не ветер. Рей чуть не закричала, когда увидела: Акихико сидел на подоконнике её окна, скрестив ноги, со своей неизменной, фирменной ухмылкой на лице. Лунный свет заливал его бледную фигуру, делая рога похожими на корону, а тени на лице — ещё глубже. Его чёрные копыта покоились на её столе, возле кружки с остывшим чаем. Рей тут же зажала рот рукой и отпрянула к стене, сердце бешено колотилось где-то в горле. Ито лишь усмехнулся, явно наслаждаясь её испугом. — Ах, Рей, неприлично слушать чужие разговоры, знаешь ли… — сказал он, плавно, по-кошачьи, спрыгнув с подоконника и направившись к стулу возле её кровати. Он сел на него верхом, облокотившись на спинку. Он слегка потянулся, хрустнув шеей, и после наклонился ближе к Рей, заговорив своим скрипучим, пронизывающим голосом: — Но ладно, я могу тебе это простить. Знаешь ли, мне так скучно по ночам, а ты тут не спишь. Чем занимаешься? Кошмары мучают? — Я всё равно сейчас снова пойду спать, так что можешь уходить, — сказала Рей, когда отвернулась к стене, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Она всё ещё была на нервах, раздавленная своим кошмаром и этим новым откровением. Акихико лишь подошёл к ней и бесцеремонно сел на край её кровати, продавив матрас своей тяжестью. — Да ну, не будь такой занудой. Ты всё равно тут ни с кем не общаешься, так как все считают тебя лгуньей, я прав? — сказал Акихико, подперев подбородок рукой и глядя ей прямо в глаза своим звёздчатым взглядом. Рей медленно вздохнула, собирая остатки самообладания. — Какой внешний облик, такой и характер, да? — съязвила Рей, имея в виду его демоническую внешность. Иронично, Рей. Очень иронично. Она сама была подобна льду — красива снаружи, холодна и хрупка внутри. — Хах, Рей, уже острить умеешь, да? Только вот мужу бы ты такое никогда не сказала… — с явным удовольствием издевался Акихико. Он, оказывается, уже был в курсе дел в её семье… Вероятнее всего, эти сведения дал ему его «дружок». — Что тебе вообще нужно? Поиздеваться? — спросила Рей слегка обиженно, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы бессилия. Акихико неожиданно изменился в лице — ухмылка стала чуть мягче, что ли, хотя острые зубы никуда не делись. — Эй, я ведь не обижаюсь на твои высказывания. Я просто хочу пообщаться с кем-то, кого избегают, как и меня. Только вот не понимаю, почему они так тебя избегают. Они серьёзно думают, что раз ты женщина, то не можешь делать что-то плохое, а если ты совершаешь это, то твою опасность ставят куда выше, чем она есть на самом деле? Знаешь ли, если бы такое сделал мужчина, его бы так не избегали. Его бы поняли. Или отправили в тюрьму, но не лечили бы, как опасную истеричку, — голос Акихико всё так же пронизывал сознание Рей, но теперь в нём не было издёвки, он просто констатировал факт, проникая в самые глубокие, гноящиеся раны. Рей посмотрела на него тем взглядом, что и на Шото в тот момент, когда облила его кипятком. Это был запутанный взгляд, словно клубок серых, спутанных нитей, где перемешались вина, ужас, боль и безысходность. Особенно подавленный взгляд человека, потерявшего себя. Но Акихико это ни капли не оттолкнуло, а, наоборот, ещё больше заинтересовало. Он продолжил, понизив голос до заговорщического шёпота: — Никто тебе даже не верит, верно? Считают лгуньей, оклеветавшей «нашего героя», не так ли? С этими словами он резко, но не грубо, схватил её за руку и отдёрнул рукав больничной пижамы, открывая бледную кожу предплечья. Рей слегка пискнула и дёрнулась, но он держал крепко. Даже сейчас, спустя время, на её руке красовался свежий, багровый ожог после недавней ссоры с мужем, когда Энджи в очередной раз не сдержал свой гнев. Рей тут же отдёрнула руку, как ошпаренная, и поспешно заправила рукав. В её глазах плескался ужас, они нервно забегали по комнате, ища путь к отступлению. Акихико вновь заговорил, и его голос звучал почти сочувственно: — Впрочем, как я и думал. В любом случае, ты правда вытянула не тот билет, впрочем, как и я. Знаешь ли, людям, которые избегаемы обществом, стоит держаться вместе, разве нет? Рей замерла. Она не могла понять, было ли ему просто скучно и он игрался с ней, как кот с мышью, или же он действительно был заинтересован в ней как в личности. Но Рей понимала одно. Он — единственный здесь, кто не смотрит на неё как на ужасную мать, сломавшую своего ребёнка. Он — единственный, кто хотя бы пытается поговорить с ней на равных и, кажется, даже верит её историям о муже и семейной обстановке, не требуя доказательств. Возможно, ей действительно следует общаться хоть с кем-то, даже с таким психом, как он. Хотя она и сама давно перешагнула черту, отделяющую «нормальных» от «безумных». Рей глубоко выдохнула, принимая решение. Всё же она хотела спросить его кое о чём, и ей нужно было найти ответы на некоторые вопросы насчёт этой странной психиатрической больницы. — Ладно… возможно, ты и прав. Тогда я хочу спросить в первую очередь. Что это за браслеты? — Рей подняла руку и показала на свой красный браслет, болтающийся на запястье. Акихико был явно рад, что ему удалось вытянуть из Рей хоть какие-то слова, сломав лёд её молчания. Его глаза хищно блеснули. — Ах, эти браслеты… Они лишь для персонала, чтобы они знали твой уровень осознанности и потенциальной опасности. — Осознанности? — Да, существуют несколько степеней. Допустим, те, кто носят белые браслеты, уже считаются выздоровевшими и скоро близки к выписке. Те, кто носят зелёные браслеты, также близки к выписке, но им требуется буквально немного терапии, чтобы закрепить результат. Есть также жёлтые браслеты — это что-то среднее между зелёными и красными. Твой красный браслет означает, что ты беспокойный пациент, имеешь различные припадки и потенциально можешь быть опасной, нуждаешься в длительном лечении и сильных препаратах. А вот тёмно-синие браслеты значат, что человек совершал убийства в прошлом и имеет серьёзные проблемы с головой, хах… — Акихико со всем интересом просвещал её в их внутреннюю иерархию, словно опытный сталкер, водящий новичка по зоне. После небольшой паузы, он придвинулся немного ближе, и его ухмылка стала ещё хитрее, почти заговорщической. — А вот мой браслет, фиолетовый, означает, что были совершены множественные преступления и проблемы с головой гораздо более запущены, чем у других. Раньше я носил чёрный браслет, это высшая степень изоляции. Но после того как я слегка стал «спокойнее» и за мной теперь нет такого кровавого следа, мне дали фиолетовый. Я рад тому, что мне дали хоть немного свободы передвижения по территории. Знаешь, на самом деле санитаркам вообще нет дела до их пациентов. И даже та санитарка, которая говорила тебе обо мне, просто лживая сучка. Она боится не за тебя, а за себя — боится того, что твой муженёк узнает о том, что в тебе заинтересован такой злодей, как я, и твой муженёк явно разозлится, но вот явно не от ревности… хахах, — Акихико явно нравилось насмехаться над всем, что только можно. Над её мужем, героем номер два, он насмехался с особым цинизмом. — Я поняла тебя… ну да… Энджи был бы зол… — От этой мысли у неё вновь побежали мурашки по коже. Она физически ощутила страх перед гневом мужа. Она поняла, что ей явно не стоит разбрасываться словами перед людьми о своём знакомстве с таким, как Акихико. — Послушай, Ито-сан… почему-то мне кажется, что в этих браслетах больше смысла… — спросила Рей с лёгким, едва уловимым любопытством, рассматривая фиолетовый браслет на его руке. Тот лишь слегка наклонился ближе, будто собираясь поведать ей страшную тайну, от осознания которой у неё непременно отсохнут уши… — Ну, твои предположения верны, Рей-сан. На самом деле в этих браслетах есть небольшие маячки для отслеживания местонахождения, — ответил ей Акихико с задорностью ребёнка, признающегося в маленькой шалости. Это одновременно и ввело Рей в ступор, и будто бы объясняло многие вещи, которые её мучили. — Маячок? Получается, они всегда знают, где находятся их пациенты? И поэтому они не бьют тревогу из-за твоих «прогулок»…? — догадалась Рей. Акихико кивнул и лишь слегка усмехнулся. — Вообще, как ты заметила, наше присутствие в палатах отмечают после 22:00, когда начинается время для сна, и также расспрашивают о состоянии. Но чаще всего медсёстры боятся даже заходить в мою комнату, не то что проверять меня. Они просто пропускают мою палату, выставляя мне галочку в журнале, хе-хе~. Их беседа, вопреки ожиданиям Рей, продолжилась. Она спрашивала о различных вещах в больнице: о распорядке, о врачах, о том, какие ещё тут бывают пациенты. А Акихико отвечал на них, добавляя свои ехидные, циничные комментарии, которые почему-то не раздражали, а скорее забавляли её, вырывая из оцепенения. Рей даже не успела заметить, как за окном забрезжил рассвет, а тусклый свет больничных ламп сменился серым, утренним. Она была совершенно невыспавшейся, но впервые за долгое время она была рада, что потратила ночь на разговоры. Ей удалось хотя бы немного отвлечься от мыслей о муже и семье, вынырнуть из липкого кошмара реальности в чужой, но такой живой кошмар. Когда солнце начало подниматься, окрашивая небо в розовый, они вышли из её комнаты, и коридоры больницы встретили их привычной тишиной. С течением времени они становились всё ближе друг к другу. Им приходилось держаться вместе в этом странном, по-своему безумном месте, где происходили достаточно обескураживающие ситуации. Иногда пациенты могли подраться, и драки эти были жестокими, с применением причуд, и даже сильно повредить друг друга. Могли происходить и обычные, бытовые скандалы. Санитарки довольно плохо за всем следили, им особо не было дела до больных — работа в психушке давно превратила их в биороботов. Даже в мире причуд психические расстройства всё ещё не воспринимаются серьёзно, стигма безумия тяжелее любых оков. Акихико часто наблюдал за подобным с неподдельным, почти научным интересом и постепенно вовлекал в это Рей, комментируя поведение дерущихся, анализируя их мотивы. Рей постепенно проходила лечение: она ходила на индивидуальную терапию, на групповые занятия, на арт-терапию, где её рисунки пугали даже видавших виды психологов. Она покорно принимала таблетки. Акихико также ходил на процедуры, но персонал считал его уже «бракованным» и просто выписывали ему сильные нейролептики в лошадиных дозах, чтобы просто «притушить» его. Он уже был безнадёжен с самого начала, по мнению врачей и санитаров. Хотя, вроде как, из-за поступления ещё нескольких тяжёлых пациентов, Акихико был переписан с психиатра Орочи на психиатра Кико, молодую женщину, которая, по слухам, ещё не растеряла профессионального энтузиазма и верила, что безнадёжных не бывает. Орочи же отказался с ним работать, переключившись на других пациентов, и в частности на саму Рей. Так что у Акихико появилась некоторая надежда на изменение подхода к лечению. Такими темпами прошло уже около трёх месяцев. Рей и Акихико всегда ходили вместе по территории, сидели рядом в столовой, и санитарки, видя это, предпочитали не вмешиваться. Никто не упоминал об этом в отчётах, чтобы эти сведения, не дай бог, не дошли до Индевора. Страх перед гневом героя номер два был сильнее служебных инструкций. Очевидно, администрация не могла официально вмешаться в их отношения — запрещать общаться пациентам нельзя, — но и позволить просочиться этой информации они не могли. Поэтому они решили просто закрыть глаза, да и рты персоналу к тому же придержать на замке. Акихико за всё время их общения оставался достаточно скрытным. Рей тоже особо не углублялась в своё прошлое, так как это было для неё больной темой, но с ним она могла позволить себе молчать — он и так, казалось, понимал всё без слов. Рей также узнала, что Акихико часто уходил за пределы этого учреждения по ночам, но обычно возвращался под утро. Это происходило вследствие плохой слежки за пациентами и благодаря «слепым зонам» больницы, которые он изучил досконально. Новый друг Рей часто говорил ей о Всё за Одного. Оказалось, он действительно был его близким подчинённым, таким же доверенным лицом, как доктор Кюдай Гараки. Но он, по его словам, в основном занимался поиском различных сведений, разведкой, и также некоторыми другими, более деликатными задачами, о которых предпочитал умалчивать. Однажды, когда они сидели в её комнате и за окном догорал очередной багровый закат, Акихико, стоя у окна и глядя на уходящее солнце, неожиданно спросил: — Рей-сан, знаешь, почему я начал служить Шигараки? Рей, сидевшая на кровати, подняла на него взгляд и покивала головой. Как бы она ни отрицала, ей было это интересно. За этой вечной улыбкой скрывалась бездна, и ей хотелось хоть краем глаза заглянуть в неё. — Хах, конечно, тебе это интересно, дорогуша, — он обернулся к ней, и его фигура в обрамлении закатного света казалась почти демонической. — Знаешь, Всемогущий и Все за Одного — это одновременно и похожие, но и совершенно не похожие друг на друга личности. Их схожесть в том, что они оба мастерски могут управлять любой ситуацией, в которую попадут, хоть и делают это разными методами. На самом деле, хоть я и служу Всё за Одного, но и Всемогущим я также могу восхищаться. Он использует свою улыбку и харизму, чтобы вселять людям уверенность в их следующем дне, спасая людей день за днём. Все за Одного, в свою очередь, умеет грамотно общаться со многими людьми и входить им в самую кожу своими разговорами и манипуляциями. Он так опытен, но это неудивительно, ведь ему уже более ста лет. Я восхищаюсь ими обоими так сильно, что аж сердце из груди выпрыгивает~! — Акихико говорил воодушевлённо, расхаживая по комнате. Он говорил с каким-то благоговением, крутясь вокруг своей оси и приближаясь то к Рей, то к окну. И его улыбка, его вечная, неизменная улыбка, становилась лишь шире с каждым новым словом, но в ней сейчас читался не цинизм, а самый настоящий, искренний восторг. Рей молча слушала, и постепенно перед ней вырисовывался портрет этого странного человека. Она начинала понимать, что, видимо, его мотивы пойти в злодейство не так просты, как кажется. И возможно, если бы он родился в другой семье, в другое время, если бы обстоятельства сложились иначе, он мог бы стать даже героем. Таким же одержимым, эксцентричным, но героем. Но этой благоприятной ситуации не случилось, так что и судить об этом теперь было невозможно. Реальность была такова, какой они её видели за этими стенами. В любом случае, Рей всё больше сближалась со своим новым знакомым и больше проникалась к нему доверием. В его присутствии она чувствовала себя не просто пациенткой, а человеком. Возможно, вскоре она узнает то, что перевернёт их отношения с ног на голову. Но пока она просто наслаждалась этим хрупким, странным чувством — чувством, что она не одна в своём безумии.