I

Ресницы слипаются, глаза открываются с трудом. Микаса сидит на плотной ветке дерева, обнимая одно согнутое колено. Ей кажется, что от ремней, опоясывающих точки на теле то тут, то там, — в мозг не поступает кислород. И раннее утро, что не спеша рассеивает тьму, в которую погружено давно родное место привала разведчиков, бессовестно не позволяет свежему воздуху проникнуть в лёгкие. В горле першит, и Микаса тихо кашляет, раздражая его ещё больше, сглатывая противную, так и не вышедшую мокроту. Растирает мозоль на сгибе большого пальца правой руки, понимая, что к концу дня он наверняка станет кровавым. И, конечно же, попросит лечебную мазь у медиков только после того, как на неё вызверится за беспечность Эрен. Который, впрочем, спокойно дрых сейчас в палатке, путая о жёсткую подушку свои непослушные волосы.        С ней вместе дежурит Конни, подозрительно долго сидящий на корточках возле баллонов с газом, сложенных в прогалине между массивных корней дерева, уперев голову в кору. Была бы Микаса не такой сонной и не такой... Микасой, то запустила бы парню в голову шишкой, чтобы взбодрить слегка. Да вот только чего напрасно будить остальных громким возмущенным ойканьем и выращивать на не всегда исправно работающей макушке Спрингера ту же... шишку? Титанов то на горизонте не видно. Пока.        Воздух холодный, деревья вокруг темнеют, обнимая друг друга такими же холодными, неразборчиво шепчущими что-то на своём собственном языке листьями. Микаса обнимает себя руками и раздражается сама на себя за то, что дышит тихо-тихо, будто боясь кого-то... или что-то спугнуть. Ей кажется, что если она ослабит ремни на теле хоть немного, то её руки, ноги, живот — развалятся на части; упадут и покатятся навстречу титаньим ртам, распахивающимся медленно и с противным треском, прямо там, за бугром, покрытом свежей весенней зеленью и мелкими полевыми цветами, что наполняются красками, обнимаясь с солнечными лучами. Если такое и впрямь могло произойти, то Микаса бы предприняла всё возможное и невозможное, чтобы в последний момент выхватить безвольные конечности и скрепить их воедино. Она не смела умирать. Не после того, как пообещала бороться. Главное, методично забывать спрашивать себя о том, ради чего эта борьба. Ради того ли, кто посапывает в тёплой палатке, рефлекторно почесывая нос из-за щекотки любопытно ползающих по лицу муравьёв? Ради того ли, чтобы быть с тем, кто повышает голос по поводу и без, отрезая на корню попытки оправдаться за вполне себе адекватные поступки. По спасению его нервозной шкуры, например.        Заточенные лезвия клинков поблескивают из ножен, отдыхающих перед носками армейских сапог, которые тоже — чуть ли не до тошноты — натирали пальцы ног, но никто не жаловался. Стоило радоваться, что после вылазки возвращаешься домой со стопроцентным телом. И минусом возле как минимум двухзначной цифры, отвечающей за состояние психики.        Микаса бросила взгляд на зашевелившуюся ткань палатки, из которой, согнувшись, вышел Жан с торчащей зубной щёткой изо рта: спокойный и с не до конца застегнутой рубашкой, словно и забыл вовсе, что им стоит быть начеку всё время, ведь может — кто знает, — в густом лесу появится кто-то пострашнее громадного человекоподобного чудища? На то они и смертники, чтобы искать погибель на неизученных землях.        Из палатки рядом в такой же нелепой позе, отчаянно зевая, выполз Эрен, на ходу заправляя свою рубашку в брюки. Они едва не столкнулись лбами, но Йегер отшатнулся, сразу начав хмуриться от вида товарища. Микаса напряглась, заметив, что он начал сжимать освободившиеся руки в кулаки, а глаза щурить в зарождающемся раздражении, — и что снова не поделили? — но Жан, лица которого с её ракурса видно не было, вынул щётку изо рта и, сказав что-то, отмахнулся от Эрена, продолжая путь к зоне импровизированной уборной за парочкой близко расположенных друг к другу деревьев. В какой-то момент остановился с приподнятой ногой и немного сменил направление протоптанной дорожки, разок ещё потом обернувшись, чтобы проверить в порядке ли то, что он лишил участи быть растоптанным под его стопой. Тонкие, сизо-желтые продолговатые отблески света попадали на несколько крошечных цветов — крокусы с белыми и красными лепестками жались друг к другу группками, так неудачно рассыпанными по поляне, что минувшими сумерками два отряда и не заметили расцветающей под ногами жизни.        Микаса поежилась, разгоняя по телу странное ощущение, возникшее от наблюдения за такой картиной. В последний раз сама она беспокоилась о сохранности растений в далёком, почти забытом детстве, когда впитывала информацию, поданную мелодичным голосом матери. Она помнила как обрезать кусты сирени, чтобы в новом сезоне они радовали своим цветением; помнила, какие травы и где их нужно собирать, чтобы получился «сонный букет», означавший лекарство от бессонницы. Даже сшила для этой смеси несколько мешочков, чтобы в случае нужды во временном забвении кого-нибудь из товарищей предложить такую незамысловатую помощь. Но ни разу не решилась, понимая, что банально боялась навязываться. Как забавно — незаметно быстро избавиться от страха перед десятиметровым, смело кромсать смердящую дымящуюся плоть, но так глупо страшиться-стесняться предлагать кому-то помощь. И только в случае ситуации, грозящей жизни, взлетать в воздух и, сверкая острыми лезвиями, спасать. Спасать чью-то жизнь, не требуя ничего взамен, а получая скромное «спасибо», выдавать сухой кивок в ответ. В случае с Эреном — весь спектр эмоций на лице, демонстрирующих уязвленное самолюбие.        Заострённые красные лепестки привлекали внимание, несмотря на их едва видимое присутствие. Прикрывали желтоватую сердцевину, практически прятали ту от прозрачных капель росы, как Микасе хотелось бы прикрыть глаза, перед которыми застыл краткий эпизод вчерашнего дня.        Выход за стены фиксировано планировался на девять утра, но выспаться ей не удалось. То ли щекочущий нервы, завывающий в каменных коридорах замка ветер не позволял погрузиться в дрëму. То ли прокручивание всевозможных сценариев плохого исхода экспедиции давил на голову, как плотная завеса преддождевых облаков. Всё, что Аккерман оставалось делать, так это ворочаться в постели, злясь на вылезающие сквозь материал матраса перья; скручивать руки, заворачивая себя в одеяло, что не планировало становиться теплее, да глядеть на заброшенный в угол комнаты мешочек с засушенными травами, от запаха которого подташнивало, а уж никак не засыпалось нужным крепким сном, подготавливающем тело к грядущим нагрузкам.        — Аккерман, не спи, — брошенное безразлично строгим голосом капитана замечание приводило в чувства как ничто лучше. На построении Микаса знатно затупила, заторможенно отдав честь и ухватив по ошибке чужое снаряжение, поймав на себе несколько удивлённых взглядов. Ну конечно, на то она и... Микаса, что не может позволить себе такую мелочную оплошность.        Волосы, остриженные на уровень подбородка, то и дело лезли в лицо от порывов ветра, пробирающегося под куртку, что никак нельзя было застегнуть, иначе удушишься вкупе с ремнями. Поводья путались через раз от прыжков по ухабам, и лошадь дёргалась, причиняя себе неудобство натягивающейся на морде уздечкой.        За спиной Эрена, скачущего слева перед ней на расстоянии пары метров, развевался плащ, сверкая на солнце бело-синим пернатым небом; слепил сухие после бессонной ночи глаза Микасы, отдалялся, бросая в них пыль, летящую из-под копыт бурого жеребца. Отдалялся, не позволяя ощутить тепло хозяина, с которым она была связана безмолвной клятвой.        Вдалеке, за небольшим склоном, стала виднеться нарастающая тень, и по небу над ней после хлопка заструился красный сигнальный дым — одна из групп сообщила о появлении титана... и, похоже, не одного. Пришпорив коня и подав знак нескольким ребятам, капитан понёсся в направлении угрозы, отдав приказ другим рассредоточиться и внимательно следить за охватываемой взглядом территорией.        Мимо Микасы шмыгнул вперёд Кирштейн, говоря своей лошади что-то, что впоследствии утянул за собой ветер, растворяя в воздухе, и Спрингер, наклонившийся вперёд в седле, будто для того, чтобы придать себе скорости. Показательное выступление, не иначе.        Она сошла с широкой тропы, сокращая расстояние к лесу Гигантских деревьев, безжалостно придавливая к земле попадающиеся на пути растения, — они послушно распластывались на влажной почве, притворяясь мёртвыми на миг, пока человеческая неосторожность не оставит их в покое.        Вылазка планировалась долгая, было намечено организовать несколько новых полевых штабов, где они оставят на сохранение ресурсы, дабы упростить себе дальнейшее исследование желанных, но таких пугающих точек, что станут записью на пока что пустующем месте в картах.        В висках пульсировала тупая головная боль, мешая концентрироваться на окружающих звуках, оттого отдалённое пение птиц, стук копыт и грохочущие шаги титанов смешивались воедино, но Микаса должна была выполнить свою задачу, и без происшествий довести до одного из пунктов назначения несколько повозок, ведомых товарищами, не так близко как она дружащими с УПМ. Метр за метром, пульсация за пульсацией, они продвигались вперёд, на расстоянии десятка восьмиметровых справа мерцали движущиеся фигуры другой группы, в которую входил Йегер — ещё одна умалчиваемая причина головной боли Микасы, — вырывающийся чуть ли не вперëд всех, хотя их пятёрка должна была лишь убедиться, что с северной части леса на разведчиков не повалит семейство изголодавшихся титаньих задниц.        Хлопок, вспышка, и над головами вновь озарилась диагональная кровавая полоса, растекающаяся противным туманом на голубом фоне. Микаса напряглась, хмурясь и образуя на лбу дополнительную морщину к уже вызванным болезненным спазмом. Немного притормозила, пропуская повозки и кивком согласовывая с товарищами следующее продвижение по маршруту. Вздрогнула от следующей — чёрной — вспышки, что пронеслась через пару секунд после предыдущей. Аномальный. На севере.        Это совершенно не вписывалось в сценарий, который девушка наскоро себе накидывала, чтобы растянуть время и держать мысли в фокусе. Недолго думая, натянула на себя поводья и повернула лошадь вправо, чтобы двинуться на помощь:        — Микаса! — выкрикнула девушка на повозке, разворачиваясь в седле.        — Справлюсь, — отрезала в ответ, прекрасно понимая, что да, справится. Даже если придётся сражаться самой. Даже если титану попались под зуб ребята из той группы. Даже если Эрен... Нет. С Эреном всё в порядке. Они ведь справляются со всем вдвоём.        Микаса уверенно скакала, чувствуя напряжение в ногах на подножках и руках, готовых в любую секунду переместиться на рычаги приводов. Пересеченные сероватые полосы газа, исходящие из баллонов, тянулись вверх и терялись в ветвях. Узкоплечий, невысокого роста разведчик петлял из стороны в сторону, словно воздушный гимнаст, отвлекая на себя внимание шестиметрового, который вполне осознанно провожал того взглядом.        В один из моментов, когда парень приземлился на ветку, по стволу дерева хлопнула метровая ладонь, будто сбивая себе сочный плод с урожайной груши. Не сориентировавшись вовремя, он стал падать, не имея возможности выпустить трос.        — Ну, сука, сейчас отхватишь у меня! — завопил Йегер, самоотверженно проскакивая между кривых лапищ титана, перед тем резанув ему под коленями. Чудище зарычало и злобно взмахнуло рукой, — падая, но пытаясь захватить в свои смертельные объятья Эрена.        У Микасы перехватывает дыхание, когда она видит, как Йегер вонзает клинок в ладонь титана, пригвождая ту к почве с уже в пух и прах вытоптанными цветками, смешанными в цветастую кашу. Вонючий пар застилает глаза, гул от противного, чуть ли не загробного вопля отдаёт морозом по коже.        — Эрен! — выкрикивает Аккерман и, не помня себя, уже цепляется крюком троса за надломленную ветку и обнажает клинки. Она видела, что Эрен на земле — отмахивается окровавленным лезвием, шинкуя наугад морду титана, словно нарезает мясо на рагу. Словно происходящее для него превратилось в забаву, способ вспомнить о весёлых салках из детства. «Не догонишь! Не догонишь!», осталось лишь это произнести с задорным смехом. И, вероятно, попрощаться с рукой.        Микаса запрыгивает с кувырком на объемное голое плечо и замахивается, чтобы нанести удар в неизменную зону, вогнутую из-за запрокинутой лысоватой башки, как её сбивает в сторону и вверх что-то крупное, тяжело дышащее и... пахнущее кровью.        Периферическое зрение отказывается повиноваться, головы не повернуть из-за давящей на шею пряжки ремешка на плече того, кто её сжал в непрошенных руках. Она впивается ногтями в кору дерева, как только подошвы сапогов прочно соприкоснулись с веткой, и уже собирается оттолкнуть того человека, в негодовании дернув уголком рта, как её отпускают, отступая на полшага, и остаются нависать тенью.        Микаса открывает рот, но даже от простого движения челюстью голову пронзает искра боли, потому лишь нащупывает опору за спиной и немного откидывается назад, прикрывая глаза и массируя немеющий затылок об шершавую поверхность.        — Отдышись, — сквозь звон в ушах доносится знакомый голос, сопровождаемый грохотом поверженного титана, от которого даже деревья, казалось, вытянулись на пару сантиметров вверх, таща за собой корни.        Микаса стала разлеплять глаза, сосредотачиваясь на высоком, близко стоящем к ней силуэте. Кирштейн. Замечательно.        Кирштейн, поправляющий баллон, что и так идеально свисал возле бедра, и игнорирующий кровь, что стекала за его ухом по шее вниз и за ворот куртки.        Микаса резко распахнула глаза, метнув взгляд вниз, где мелькнул Армин на лошади, что-то громко произнесший с приставкой «капитан».        — Там же Эрен... — она сделала шаг вперёд, но её невесомо толкнули назад, за что можно было и спасибо сказать, ведь накатившая тошнота снова вынудила прикрыть глаза. Что за херня? У неё какой-то приступ? Ей нельзя здесь торчать. Внизу идёт сражение с аномальным... Или его убили? А Эрен точно там был? Голова... болит. У кого?        — Не развалится твой Эрен, успокойся, — отчеканил парой выдохов ей в лицо Жан. Обеспокоенный, возможно злой. Зачем-то внимательно разглядывающий её бледное лицо. На наличие ран ли? На себя бы поглядел, лекарь на полставки... — А зрачки то расширены, господи... Будто увидела... — Он помедлил, немного морщась, будто всплеск адреналина весь иссяк, и боль решила показаться за ухом. — Мерзость какую-то, в общем.        — Ты чего меня остановил? — вспомнила наконец-то минувшие минут двадцать жизни Микаса. — Я почти добила...        — Добила что? — перебил Кирштейн, приподняв брови и положив ладонь на древесину справа парой сантиметров выше её головы. Так, чтобы от солнца уберечь. А то вдруг напëчет сильно и она в обморок грохнется? — Свою нервную систему? Ты даже не заметила, что капитан уже подоспел спасти шею Йегера, которую он чуть не свернул, извиваясь под титаном ужом. Я уже давно говорил, что ему голову проверить надо. Честно, даже готов вызваться добровольцем в операции по вправлению его мозгов. Разве только ты не...        Он что-то говорил с долей возмущения, — шептал, если уж откровенно, ей прямо над, слава Стенам, вполне слышащим ухом, баюкая похрипывающими интонациями, будто до этого он кричал во всё горло. А может, так и было, но главное... Главное то, что его плечи, обтянутые кожаной тканью, казались сейчас уголками тёплого одеяла, дарующего спокойствие и чувство безопасности тёмными ночами. Одеяла, в которое хотелось укутаться и видеть безмятежные сны, равные той лёгкости, с которой облака в видении человека проносятся далеко-далеко, там, куда не дотянется лапа даже пятидесятиметрового. И Микаса впрямь стала засыпать, одними губами произнося «надо ущипнуть, чтобы... »        — ...вкрутишь ему извилины самостоятельно, без помощи со стороны, в чем я не сомневаюсь, но... Микаса? — Жан взял её за подбородок, приподняв голову, что её она практически свесила. Взял пальцами руки, которой только что вытер кровавые потеки за шиворотом, вызывающие зуд. Испугался, вдруг она отключилась. — Ты здесь?        — Воняет, — неразборчиво пробормотала она, приоткрывая глаза и упираясь взглядом в то, как нервно Жан облизал губы. Выглядело солëно. И пахло металлом. С его рук.        — Что? — он склонился ниже, подставляя к ней источник резкого запаха, дабы лучше услышать.        — Рану обработай, говорю, — прозрев от временной слабины, громче сказала девушка и выровняла до этого ссутуленные плечи, вцепившись в рукоятку клинка. Боевая хватка придавала бодрости. Ну, типа.        — Конечно, — усмехнулся Кирштейн, медленно отнимая руку, размазывая следы. Как будто картину писал. Художник на остальную половину ставки.        — Развлекаетесь? — капитан Леви решил подрисовать себя внезапно, как и всегда. Практически в центре полотна, чёрной кляксой, но с углами под линеечку. — Команды интерпретировать указания по своему не было. Какого хера, Кирштейн?        — Я лишь спасал барышню от необдуманных поступков, сэр, — отступив от Микасы и развернувшись на сто восемьдесят градусов, оправдался Жан, глядя в безразличные не по протоколу серые глаза. Капитан поскрипывал на краю ветки, сложив руки на груди. И правда, отличное место для того, чтобы перевести дыхание и... нет, ну развлекаться тут точно никто не планировал.        — Барышню? — саркастично уточнил Леви, стрельнув взглядом в Аккерман, которая явно ждала указания, не своевольничая. — Мы не на светском рауте. Аккерман здесь солдат в первую очередь. И только потом... Тц. Какого хера то? Снаряжение в зубы и пиздуйте за остальными по маршруту, — процедил и скрылся со звуком выпущенного троса между ветвей.        Жан выдохнул, радуясь, что отделался лишь липким ощущением, будто его мать застукала за непотребством в комнате. Обернулся к Микасе, задумчиво осматривающей свою руку, зачем-то вытащившую отполированный клинок на солнечный свет. Сомнамбула, и всё тут. Оглядел её с ног до головы и качнул головой, привлекая внимание следующими словами:        — И правда солдат, — хмыкнул и уже хотел прыгать вниз, чтобы подозвать лошадь, затерявшуюся где-то в испарениях от титана, но опомнился. Спасать то всё равно надо. — Идём?        Микаса моргнула, сощурилась и, под взглядом Криштейна, спрыгнула вниз, крутанувшись в воздухе и приземлившись на лужайку с мягким мхом. И только теперь убрала клинок обратно в ножны.        Повиновавшись зову хозяина, прискакала кобыла. Одна.        — Отдохнула, милая? — огладил он коричневую, под цвет его куртки, гриву, заглядывая в тёмные, глубокие глаза животного. Выглядело... многозначительно.        — Чëрт, — выдохнула Аккерман, убирая пряди волос изо рта, что боролись с ветром. Её своенравная кобыла, видно, обидевшись на недостаток внимания, смоталась прочь, подальше от титанского месилова. Куда-то к следующей точке с провизией, где можно было хотя бы раздобыть пищи. Больно надо, бежать на какой-то там человеческий свист.        — Запрыгивай, — произнёс Жан, кивнув Микасе на седло.        — А ты пешком пойдёшь? — неверяще спросила Микаса, смотря на его холодное выражение на лице. Будто не заплатят, бедному, за прогулку на лошадке.        — На титане поскачу, — он поднял вверх указательный палец и немного вытянул шею, прикрыв глаза и якобы прислушиваясь. — Слышишь? Они как раз бегут сюда наперегонки, чтобы определить, кто быстрее с задачей справится.        — Ты идиот? — немного погодя сощурилась Аккерман, уверенно забравшись на лошадь. Встряхнула поводья, но ничего не произошло. — Она тоже?        — Не обзывайся, — отрезал Жан, проследив взглядом за тем, как животное переступило с ноги на ногу, разминаясь в ожидании.        — Это был вопрос, а не оскорбление. Твоя кобыла только особые команды понимает? — Микаса хотела было слезть обратно, но парень перехватил поводья в её руках и перевёл на неё взгляд.        — Двинься, — уставившись в ожидании, Кирштейн блеском в узких глазах просил повиноваться, расслабленно приоткрыв губы. — Не скидывать же мне тебя, Микаса, ну?        Она пропустила его перед собой, упираясь ладонями о деталь седла за своей спиной и взглядом в потрепанную часть крыла на нашивке куртки — плаща на Жане ещё перед выходом за ворота не было. Им нужно было преодолеть около одиннадцати километров, тогда как их отряд и остальные уже прошли где-то три.        Будучи одними из лучших в своей группе, им не стоило бояться возможного нападения. Разве что Микасе. Разве что сонного паралича. Жан же, ласково огладил плотную шею лошади, провоцируя её на кокетливое пофыркивание и размеренно проговорил:        — Родная, постарайся ещё чуть-чуть, — ладонь проходилась по гладкой короткой шерсти, успокаивая вполне себе флегматичное создание. Кирштейн обернулся, замечая, как Микаса отшатнулась, секундой раннее с интересом заглядывая через его плечо. — Нежнее, Микаса. Притворяться кнутом не в каждой ситуции хорошая идея.        Не дождавшись от девушки никакой реакции, кроме как резко отведенного влево и вниз взгляда, прерывающего странное подобие пояснительной беседы, он мягко стукнул каблуком сапога в бок лошади, и та стала набирать темп по грунтовой дороге. Дальше на север.        Ветер подгонял, пиная по бёдрам и облизывая макушку, разгребая пряди волос в стороны. Руки пребывали в напряжении, пока Микасу едва не опрокидывало на Жана на редких ухабах, и она вовсю старалась не рассматривать место удара на его макушке с уже запекшейся кровью, полученного, видимо, когда он разбирался в компании капитана и Конни с первым титаном. Не рассматривать руки, на костяшках которых натягивались намотанные поводья. Вместо этого отводила взгляд на быстро мелькающие слева от них деревья с просачивающимися бликами света между стволами, которые не загораживали высоченные туши; поглядывала на небо, надеясь, что по нему не расползется чёрный туман. Начинала засыпать, проводив двадцать третье, нет... двадцать пятое облако с пушистыми неровными боками.        Занемевшая рука отпустила подставку и Микаса отклонилась в сторону, но её запястье перехватил Жан, немного дернув и прижав к своему боку. Бросил вопрос куда-то вперёд, обращаясь к ней:        — Сколько ты ночей не спала?        — Что? — пытаясь вырвать из хватки руку, переспросила она.        — Не хочешь немного поспать? — послал Жан оглядку через плечо. — Я себя обнимать тебе не запрещал. Необязательно держать спину колом, Микаса.        — Что тебе надо, Кирштейн? — не понимая, нет, искренне не понимая, к чему ведёт парень, уточнила Микаса.        — Фух, — фыркнул на подобие своей кобылицы Жан, ещё раз оглянувшись и, на мгновение отпустив поводья, схватил обе руки Аккерман и вынудил сцепить их у себя под рёбрами. — Чтобы ты не свалилась от недосыпа и хоть на каких-то полчаса расслабилась. Хорошо? Йегер в лес жить не убежит, если ты воспользуешься другим парнем как подушкой. Хотя, он от этого только диковатее станет...        Микаса, странно смущенная таким адекватным в их условиях действием, упёрлась ноющим виском в чужую спину, подтянулась ближе, но душить всё ещё что-то бормочущего Жана сцепленными в замок пальцами не стала. Сейчас, они доберутся и он отстанет... Сейчас доберутся, она слезет и забудет, что... Сейчас...        Она очнулась, когда её щека мазнула по воздуху, в котором ощущалась хвоя и всё тот же металл. Облизнула губы и неловко спрыгнула с лошади, ударяя ту нечаянно баллоном. Жан, кормящий как раз, в некотором роде, воспитанницу яблоком, в недовольстве поцокал языком. А потом зажмурился и тихо посмеялся от того, с каким радостным чавкотом животное радовалось угощению. Выглядело как-то...        — Микаса! — на плечо легла твёрдая рука Армина, озарившего стоящую боком к нему девушку васильковым взором. — Ты не ранена? Ребята сказали, что ты собиралась помочь... А потом Эрен...        — Чуть не сдох в очередной раз, — встрял Кирштейн, открывая флягу, чтобы промыть водой рану. Стянул куртку.        — Эрену медики дали успокоительное, он сильно разнервничался из-за того аномального, и нужно скорее сказать, что ты уже здесь, потому что он собирался...        — Всё нормально, — перебила она поток слов Арлерта, что смешивались в её недо- и переспанной голове, провоцируя вспышки боли.        — Ага, конечно, — недоверчиво хмыкнул на заверение Микасы Жан и, со стекающей по шее водой, пошёл к той самой лекарской повозке, чтобы выпросить какой-нибудь ваты с бинтами. На ходу чуть не остался сбитым с ног Йегером, который нёсся как смерч к друзьям, разнося за собой аромат какой-то микстуры. От нервов, естественно.        — Микаса! — прорычал он, проводив Кирштейна злобным взглядом, и начал задавать вопросы, на которые ей не хотелось отвечать так же сильно, как и в очередной раз за день слышать своё имя в испуганно недовольном ключе.        И до самого вечера, пока капитаны отрядов отмечали галочкой в списке остальные оборудованные всем необходимым места, Йегер периодически подбивал Жана на колкости касательно их с Микасой общения вплоть до запланированного места разбивки лагеря:        — Это ты отпустил её лошадь уйти со всеми, чтобы она ехала потом с тобой? Специально, да?        — Конечно, ещё и записку к седлу прикрепил: «Не беспокоить». Как на постоялых дворах, ага.        Саша хихикала, сидя на повозке, пока Аккерман дремала рядом с открытыми глазами, белым шумом воспринимая идиотизм тех двоих. Периодически кто-то из отрядов отдалялся, чтобы отследить на доступное глазу расстояние вероятное приближение титанов. В крайнем случае — приложить ухо к земле, чтобы нащупать слухом гул шагов.        — И как Микаса вообще позволила тебе себя сбить? Если, говоришь, ей стало нехорошо, то она и сама могла сказать об этом. Или запустить сигнальный...        — Если бы при каждой эмоциональной встряске все ринулись вот так привлекать к себе внимание, то у нас бы не экспедиции были, а огненные шоу, как в Митре на майской ярмарке. Эрен, серьёзно, ты...        — Я вам сейчас в жопы сигнальные огни запущу, сразу все, если вы оба не завалите свои хлебальники, — втиснув гнедого жеребца между двумя переговорщиками, высказал очень даже выполнимую мысль Леви, по-капитански промораживающе до костей. Так и не заикнешься, что на дворе почти апрель.        Йегер стушевался, но свёл брови на переносице. Сдул чёлку со лба и посмотрел вправо на Микасу, что медленно скосила на него взгляд и поджала губы, не владея навыками создания беспечности, как то делала Браус, болтая рядом ногами и мыча себе под нос выдуманную песенку, нет-нет, да запуская руку за спину, где под брезентом тряслась открытая коробка с пайком. Крысы, по неприятному стечению обстоятельств, бегали не только на кораблях. И не только под ногами.        — Что-то мне домой хочется, — вздохнул Армин полушепотом, находящийся почти в конце строя, и поняв, что произнёс это не только мысленно, вжал голову, пугливо зыркнув на капитана, уже зажигавшего первый факел.        Разбредаясь поздним вечером по палаткам, Эрен попросил-указал Микасе держаться до конца вылазки ближе к нему и слать подальше Кирштейна, что было ребячливо до колек в животе, ведь никто не может просчитать дальнейших событий в зоне проклятых титанов. Или просчитать то, в какую передрягу решит запрыгнуть он сам, не предупреждая о том никого.        Но Эрен не стал играть с ней в молчанку, не стал устраивать бессмысленный мордобой. И ради этого стоило кивнуть, закусив так же ребячливо уголок нижней губы. А после вызваться на дежурство, и под скептичным взглядом вечно неспящего капитана, взобраться на одну из веток секвойи, чтобы на одинаковом расстоянии от двух перегревшихся на весеннем солнце парней подумать. Ну, или хотя бы попытаться это сделать.        И сейчас, видя как Эрен чертыхается, забыв взять с собой зубную щётку, и решается сделать процедуру чистки пальцем, без усилий отвлекает себя на созерцание маленьких красных и белых цветков. Отвлекается на мысли о Жане, зачем-то взявшего лопату, прислоненную к пустой повозке и шедшего с влажными от умывания руками к тем самым растениям, что до этого от себя же защитил.        `        Дни, когда разведчики возвращаются в родные стены, кажутся чуть ли не праздничными, если закрывать глаза на временами долетающие в лицо плевки недовольных гражданских, и цинично игнорировать срезанные нашивки с формы погибших, которые после капитаны или даже майоры возвращают семьям подчинённых, что не переступят в физической оболочке порог дома. Больше никогда.        Если зацикливаться на том, что ты сам жив и смог остаться в своём уме и не загаженных от страха портках, то конечно — хлопающие за спиной ворота с лепниной кажутся самым прекрасным звуком, искривлённые в недоверии и презрении лица беззубых старух и каких-нибудь местных рыбаков, желающих сбыть улов за хорошую цену на рынке мерещатся чудным зрелищем; запахи же, свежеиспеченного хлеба и чечевичного супа в дешёвой забегаловке, чувствуются амброзией. Вот он — праздник жизни, сравнимый с кайфом титана, болтающего человеческое мясо в своём бездонном желудке.        Они все заваливаются в замок без сил, едва сдерживаясь, чтобы не сбросить долбанные душные сапоги прям с порога. Капитан и вовсе, превысив лимит общения с моложавыми несдержанными подчинёнными, бросает краткие указания по приготовлению ужина и обширные — по уборке. И не забывает добавить уже расслабившимся Йегеру и Кирштейну, чтоб те приняли упор лёжа: по сто отжиманий на каждого из двух любителей перекинуться парой ласковых. А после хлопает дверью в свою комнату на верхнем этаже, он ведь здесь выше всех.        Микаса расставляет коробки в кладовой, напоминает Саше поточить нож перед тем, как та начнёт чистить картошку, и останавливается перед поворотом на лестницу, приказывая себе вычесать лошадь, которая и так от неё натерпелась безразличия. А после... После, возможно, она наконец-то сможет нормально поспать, лишая себя горячего ужина.        С закатанными рукавами, косынкой на голове во избежание вырванных лошадиными зубами прядей, и покрасневшими от холодной воды руками, в которой полоскала мягкую щётку, Микаса шла выливать грязную воду, плескавшуюся в деревянном ведре. Замерла в паре метров от открывшейся картины — Жан в присядку возле небольшой клумбы, образованной рядом с крыльцом, выравнивал голыми руками землю, в которую высадил крокусы, привезённые из леса. Он выстроил их в изогнутую шеренгу, оставляя между ними расстояние, будто бы для других сортов. Или же иных цветов.        Он, казалось, не замечал никого вокруг: ни Конни, изогнувшего в непонятной эмоции губы и шедшего в сторону сваленных брёвен для печи; ни Микасы, что пялилась в его спину, обтянутую рубашкой, которую он всё ещё не сменил после прибытия, увлечённый своим занятием. И лишь чуть-чуть растянул на лице улыбку, когда Хистория, вышедшая попросить его о чём-то, высказала хвалебное «прелесть!» своим нежнейшим голосом, подобным пению птиц на рассвете.        — Опилок бы сюда, чтоб ночью не замёрзли, — пробубнил себе под нос, проводя ладонью по задней части шеи, пачкая как кожу, так и рубашку мазками темно-коричневой земли, что лучше её не видеть капитану, не то аппетит пропадёт. Поднялся и оглянулся, почувствовав наконец на себе взгляд Аккерман, и та едва не выронила ведро, не ожидав, что улыбка так быстро исчезнет, придавая Жану рассерженный вид.        Может, у него не было на уме ничего дурного, ведь он даже не совсем осмысленно на неё посмотрел. Может, он не ожидал, что станет объектом её наблюдения, оттого и решил отпугнуть. Ага, кто ещё кого отпугивал, на самом то деле?        Нежнее, Микаса.        Подсознание кричало голосом Кирштейна, звякая по голове под белой косынкой маленькими молоточками. Может, он просто боялся делиться с ней той нежностью, растрачивая её на нуждающиеся в таком отношении по праву цветы? Зная, что они его не отвергнут.        И Микаса отводит взгляд, злясь на закатное солнце, окропившее её белые щеки розоватым оттенком. Уходит за старый сарай и неверными руками выплескивает мутную воду в иссушенную и некошенную траву. Гадать не надо о том, зазеленеет ли та снова. Ведь от сердитых пощёчин никто не становится краше.        Микаса приседает на корточки, стягивая с головы убор, и сминает ткань ледяными дрожащими пальцами. Не плачет, не смеётся. Думает. О красных лепестках и грязи на шее.               Жан хорош. То есть, он хорошо справляется с обязанностями, которые ложатся на его безоговорочно крепкие плечи. Рубит дрова, отсекая части дерева так, будто высекает скульптуру, схожую с теми, что красуются без толку в главном штабе прямиком перед кабинетом Закклая, рядышком с уродливым цветком в расписном горшке, с длинными тёмно-зелёными листьями, испещренными жёлтыми полосами узора. Микаса не видела этих шедевров, но слышала красноречивые комментарии капитана на их счёт, сопровождаемые задорным хохотом майора Ханджи, согласно кивающей на фразу «... титанские рожи — и те привлекательнее». Ей кажется, что связки дров намного полезнее и нужнее в мире, в котором они живут, где большая часть населения — простые люди, нуждающиеся в теплом доме и горячей пище. Оттого подсознание и выдаёт такие витиеватые сравнения, что их и записывать неловко, вдруг кто найдёт и подумает, что ей вот Жанчик... нравится. Помилуй, славная Роза.        Жан хорош. Так говорит Саша за столом, указывая всем на свою тарелку, где запечённая картошка лежит в ряд, нарезанная на аккуратные полукруглые половинки и присыпанная травами, которые «народ, он сам их собрал, прикиньте?!» Девушка говорит это с набитым ртом и впоследствии тот же Жан похлопывает её по спине, а капитан с отвращением на лице подаёт ей платок, капая сверху словами о том, что помывка посуды и пола на кухне закреплена сегодня за ней. Саша отдаёт честь, продолжая кашлять, но удар кулака в грудь, кажется, помогает ей перестать пускать слезы от прежде затрудненного дыхания. Микаса смотрит на правую руку Жана, в которой он вертит вилку — взмах влево, перекатить меж пальцев, взмах вправо. Представляет, как в этой руке он держал нож, нарезая те клубни, из-за которых на Браус теперь едва не расходятся штаны, непонятно только — от переедания или восторга? Думает, насколько сильно такая непосредственная похвала тешит его самолюбие, и отмахивается от мысли сказать ему что-то схожее. Приятное. Чтоб не привлекать всеобщее внимание, позволяя затмить себя ворчанием Эрена, который... ну, со скрежетом, но был согласен с мнением Саши. Помилуй, мудрая Сина.        Жан хорош. «Неплохо справляется», утвердительно кивает капитан, когда Кирштейн заканчивает последний круг пробежки на поле для тренировок и, не сбавляя темпа, в прыжке хватается руками за первую перекладину рукохода, быстро настигая остальные. На расстоянии не слышно, но Микаса уверена, что он дышит прерывисто, не сохраняя подсчёта длинных вдохов и выдохов, слишком увлечённый процессом — с зачесанными пятерней влажными прядями волос назад, прилепленными к бритому затылку, потемневшими, и оттого не выглядящими седыми не по годам. Он спрыгивает и сотворяет необязательный кувырок, так, чтоб выпендриться, приступая после к подходу в пятьдесят отжиманий. И чтоб у Эрена, кроме поднявшегося в воздух песка, на зубах заскрипело ещё и раздражение. Микаса почти улыбается, но щипает кожу на своих плечах, которые из-за спортивной майки сейчас открыты, чтоб не напороться на вопрос в глазах Хистории, сидящей рядом и нервничающей из-за неожиданного экзамена капитана. Бессмысленного, если откровенно, потому что... ну, не выгонит же Леви кого-то из них из отряда, если тот не сможет отжать от пола какие-то несчастные три-четыре раза?        Аккерман выходит из строя следующей после Жана и, проходя мимо него — в мокрой насквозь футболке, что он стягивал её как раз через голову, выставляя на свет божий прогретые мышцы, пахнущего расцветом мужской красоты и травой, что прилипла к его ладоням, — ждала, что он взглянет на неё в ответ. Желательно, без злобных искр под тёмными короткими ресницами. Ждала, покрываясь мурашками, хоть на улице и было тепло не по сезону. А он прошёл мимо, в упор не замечая её псевдо уверенной походки.        В этом мире на три вещи можно глядеть бесконечно: как горит огонь, как течёт вода, и как Жан Кирштейн старается не замечать присутствие Микасы Аккерман. Что же, сегодня удача на его стороне. Помилуй, прекрасная Мария.        Через несколько дней после капитанского истязания Микаса просыпается от першения в горле и резкой боли в солнечном сплетении. Связать эти симптомы в один анамнез среди ночи дело непростое, потому лучшим решением является легчайшее — спуститься вниз, выйти на улицу и зачерпнуть воды из колодца.        Некоторые разведчики, из тех, кто служит уже с десяток лет, везение то или проклятье — не ясно, веруют в то, что имеющийся в их распоряжении каменный вертикальный тоннель, скрывающий на дне своём бурлящую прямиком из горных потоков воду, таит в себе магическую силу, помогающую не сдуреть на такой как у них службе. Ясно одно — они сдурели раньше, чем испили водицы из ведерка, что с позвякиванием цепи опускалось на то самое... дно.        Обувать долбанные мозолевые сапоги на босые ноги было вкрай неверным решением, в отличие от куртки, наброшенной поверх ночной рубашки, что спасёт руки, грудь, живот и спину от передергиваний, вызванных холодом. Микаса распахнула тяжёлую дверь со скрипом, ступив на неосвещённое ни факелом, ни лунным светом крыльцо, подметенное с вечера Конни — вон, метлу оставил у стены, поленившись отнести в чулан.        Она сошла со ступенек, рефлекторно бросив взгляд на клумбу, обитатели которой закрылись от назойливого внимания под покровом ночи; от неё тянуло влажной землёй и той крошкой опилок, посыпанной лёгкой рукой Жана чуть ли не с любовным подтекстом. Этим цветам можно было завидовать — не каждая девушка получает столько заботы, не отдавая ничего взамен. И Микаса бы завидовала, да только самоотдачи в ней разы больше, чем получаемой... нежности, чтоб её.        Лязг металла прошёлся мурашками по ногам, прикрытым рубашкой. Аккерман оглянулась, выцепляя взглядом в полумраке силуэт, притаившийся на бортике колодца, и помигивающую керосиновую лампу рядом — ай-яй-яй... Им не позволяли пользоваться ею без особой нужды, даже в штабе, а тут вытащили на прогулку во мрак.        Запахнула куртку на груди, обнимая себя в защитном жесте, да отправилась в ту сторону, с каждым шагом осознавая всё чётче, что сидел там Жан... с кружкой без ручки в ладонях. Он упирался затылком в колодезный ворот с неравномерно накрученной цепочкой, качая головой вверх-вниз, отчего создавался пробирающий до костей скрипящий звук. Сидел, опасно сгорбившись, провисая позвоночником в темнеющую, холодную и склизкую каменистую бездну.        Микаса резко остановилась, шаркнув ногой по россыпи мелких камешков, разбросанных по грунту. Набрала воздуха в грудь, чтобы...        — Ты во сне ходишь, что ли? — хрипло поинтересовался Жан, глаз не открывая. Откашлялся, отставил покалеченную кружку с жидким льдом.        — Нет.        ... чтобы спросить у него нечто подобное.        — А-а-а, — протянул, выравниваясь без помощи рук, опасно балансируя на напряжённых бёдрах, приклеившихся усилием к камню. — Значит, тоже про целебную воду наслушалась.        Микаса кивнула, прикидывая, сколько порций он уже в себя влил, и что за эффект на него это колдовство произвело. Походило на парочку стопок той спиртовой настойки, стащенной из кабинета Закариуса Спрингером, из-за которой он долго смеялся, потом выдавал философские выводы о чём-то прозаичном, а в конечном счёте на пару дней прирос к собственной кровати, не имея возможности встать. Кто же знал, что то хранилось по лечебным указаниям. Кто же знал, что Конни настолько беспечен.        — А ты чего не спишь? — глядя на вырез его сорочки на груди, спросила Микаса, вздрогнув от зашевелившихся деревьев вдалеке, верхушки которых качались будто миражом.        — Да вот, познать вселенную пытаюсь, — он кивнул на кружку в отблесках света от лампы. — Пока что со звёздами не соприкоснулся, как видишь. Хотя... — оглядел стоящую напротив девушку, от носков сапог до растрепанных волос, и... ага, качнул головой в подтверждение чего-то. — Нет, мне до них не добраться.        И правда солдат.        Микаса запрокинула голову к густым чернилам над ней, рассеянным мерцающим точкам, местами движущимся, но не торопящихся спуститься к ним. Мышцы на шее натягивались, а глаза едва не слезились от изобилия маленьких красивых объектов, которые хотелось ухватить взглядом.        Микаса поежилась и опять — опять — посмотрела на Жана, что запустил пальцы в волосы и упёрся локтями в колени, опустив голову. Будто у него самого в зрачках заплясали небесные тела, кружа в танце сознание. Но, по правде, он выглядел уставшим. Задолбаным. Хрен пойми от чего.        — Жан, — он сипло кашлянул и, убрав одну руку от лица, распахнул узкий глаз на Микасу. Второй взял кружку и зачерпнул ледяной воды из ведра. Чтоб голос вовсе потерять, видимо. — У меня есть средство от бессонницы.        Глоток, глоток, глоток. Вытер губы, пара капель стекла по подбородку. Выглядело... животворяще.        — Хреновое средство, — заметил, намекая на её полуночное присутствие рядом с ним, клацнув языком и, скептично оглядев остаток жидкости в кружке, добавил: — Так ты пить будешь? А то у меня такое чувство, будто я у тебя отбираю... Но вообще, посоветовал бы это сначала прокипятить. Кажись, остаток ночи подарит мне кошмары.        — И часто ты их видишь? — повела плечом Аккерман, глядя, как парень поднимается, отряхиваясь и размышляя, оставлять посудину здесь или отнести обратно на кухню. Чтоб у капитана при виде неё глаз задëргался. — Кошмары.        — Бывает, — пожимает он плечами, вздыхая, мол, что есть то есть. — Как и все мы.        Во сне и наяву.        У Микасы по телу растекается уже посещавшее её странное ощущение. Будто разговор этот ведёт она одна только в собственной голове. И нет здесь Жана, сидящего на бортике колодца и пьющего заговоренную неизвестными предками воду. И не может Жан, с которым она служит рука об руку с пятнадцати лет, говорить так спокойно с ней, в такой дружеской обстановке, когда вокруг пусто-пусто, несмотря на громоздкие стены замка, в которых спят товарищи, конюшню, где лошади во сне гонят хвостом от себя насекомых, и даже деревья, прислушивающиеся к их тихим голосам.        У неё в голове картина того, как наихудшим кошмаром, что когда-либо посещал её ночью, всегда был лишь мёртвый Эрен — с перерезанным горлом в том маленьком деревянном строении, что когда-то было её домом. Мёртвый Эрен и крошащиеся кости её родителей, с которыми она не смогла проститься, прощаясь теперь с Эреном вместе с дорожками слез на щеках и режущей болью между рёбер, просыпаясь в ночи.        Крошащиеся кости семьи и грубые руки бандитов, что затаскивают её в тёмные коридоры, подсвеченные мазками красной-красной крови и чёрной-черной земли. У неё в голове картина — Эрен с посеревшими радужками больших глаз.        У Микасы на губах застывший вопрос — чьи глаза сереют смертью у Жана во снах?        Она жмурится, прогоняя наваждение, стискивает ткань на плечах, уговаривая сердце отбивать привычный ритм. Выдыхает носом, открывая глаза и видя, что Жан уже взялся за тонкую ручку лампы, собираясь уходить. Собираясь ли оставить её в темноте? Одну.        — У меня для тебя есть кое-что, — говорит, сглатывая ком, говорит, пока идея не начала казаться верхом идиотизма. — Подожди здесь, я принесу.        И отворачивается от вида его высокой подсвеченной жёлтым цветом скулы, разворачивается на мозолях, не пытаясь убедиться в том, послушает ли Жан. Уходит в замок, ловя боковым зрением всё ещё мигающую лампу и не слыша шагов за спиной.        Взбирается по ступенькам, громко стучит по половицам в комнате мимо закутавшейся в одеяльный кокон, сопящей Саши, и хватает из-под подушки нужный предмет. Сжимает в ладонях льняную ткань, перевязанную тонкой верёвкой, чтоб не рассыпалось содержимое, и отчего-то нервничает, удивляясь сама себе.        Широкие ступеньки, с отколотыми местами кусочками темно-серого камня, с царапинами и косыми линиями стыков. Факелы, потушенные дежурным, в диагональный ряд на стене. Внизу площадка, впитавшая в себя топот ног людей примерно одного возраста — как живых, так и мёртвых. Сейчас она тихая, как водная гладь ранним зимним утром, подметенная от пыли и невидимых отпечатков подошв ботинок. Тёмная и совершенно не зловещая, не страшно к ней возвращаться.        Микаса спускается быстро, будто торопится в чём-то кому-то признаться, пока решимость не ускользнула вместе покрывалом мартовской ночи. И она почти спотыкается на последней ступеньке, остановленная хваткой на предплечье.        — Как ни старайся, — в полумраке сверкнули ореховые глаза, оттеняя сложенные на столе кухни кастрюли, блестящие чистотой. Жан загораживал дверной проём, в котором виднелись очертания тумб в неясном лунном свете. — ... но упасть я тебе не дам.        — М? — не поняла Аккерман, чувствуя тёплые пальцы под смятым рукавом куртки. — Я бы не упала.        — Вот именно, — тихо подтверждая, он тянет её на себя, чтоб Микаса наконец спустилась и их взгляды перестали быть на одном уровне. Отпускает её руку грациозным, словно в танце, жестом.        — Ты не стал ждать, — заполняет возникшую на полминуты паузу девушка, бросая взгляд на входную дверь, не закрытую до конца. Он тоже торопился.        — Сэкономил время ожидания, — исправил Жан. — Так что?        — Что?        — Чего такого я ждал?        — А, да, — Микаса встряхивает головой, завороженная хриплыми нотами в голосе Кирштейна. Протягивает в сжатой ладони мешочек, что прятала доселе за спиной. — Вот, это сбор трав.        Она говорит тихо, но твёрдо, как будто отчитывается о проделанной работе начальству. Отчитывается за отработанный наряд или за нерадивого товарища, которого опекает. Нежнее, Микаса.        — Для потенции? — вскинул Жан брови, тая улыбку на губах.        — Для сна, — отрубает Микаса, хмурясь. Неж-нее. — Здесь есть мелисса, немного ромашки... ещё тимьян и... мята, да.        — И что, мне на них чай заваривать? — он берёт мешочек за место, где тот стянут тонкой веревочкой, касаясь пальцев Микасы.        — Нет, — несильно дёргает подбородком, ухватываясь одной рукой за пальцы другой, сжимает, наблюдая, как Жан медленно подносит подарок к своему лицу. — Лучше всего класть его под подушку или рядом, чтобы ощущался запах. Успокоительные свойства растений...        Она замирает, давясь воздухом, не заканчивая предложения, когда видит, как Жан, стреляя в неё взглядом, вдыхает аромат трав сквозь серую неплотную ткань, и издаёт хмык. Одобрительный.        — Неплохо, — подытоживает Кирштейн, вертя в руках приобретение. — Пахнет терпко и остро. Напоминает кое-что.        Кое-кого.        Микаса кивает, не находя слов, и ждёт ещё каких-то... слов. Или действий? Скрытно любуется плохо видным, но отчётливо заметным довольным выражением на его лице, которого, как Жану кажется, там нет.        — Побочные эффекты есть? — оттолкнувшись от стены и вальяжно склонившись к девушке, задал вопрос. Серьёзно.        — Не знаю, — честно отвечает Микаса шёпотом, концентрируясь на расширенных зрачках, глядящих в самое нутро. До жара, прокатывающегося от макушки до пяток. — Сонливость, думаю.        Улыбка Жана становится шире. Он воспринимает её наивность как шутку. Благо, не хихикает, воплощая кошмары в жизнь.        — Спасибо, Микаса, — говорит он... нежно. И ещё раз подносит мешочек к носу, вдыхая. — И желаю пряничных снов.        Он отводит взгляд, отклоняется — подальше от призывно приоткрытых губ, и поднимается по ступенькам, унося за собой частицу робко выраженных, неожиданно возникших чувств Микасы.        Она проводит ладонью по горячему лицу, вслушиваясь в свои мечущиеся мысли и образы, что они навевают. Обрывает их, отвлекаясь на скрипнувшую кровать где-то этажом выше.        `        Мелкие желтоватые лепестки от цветущих груш сыплются на прилавки торговых рядов, накрывая собой семена, рассортированные по небольшим открытым коробочкам. Мужчина за своим рабочим местом бормочет под нос ругательства и сметает несносные цветки собственной шляпой, пока хозяйка пивной лавки напротив орудует тряпкой, вымывает пыльные окна.        Небольшая группа разведчиков пользуется своим выходным днём, с чуть ли не детским восторгом рассматривая предложенный загорелыми не по сезону продавцами товар. Конни хитро щурится и тыкает пальцем в Жана, нарядившегося в темно-синюю жилетку с блестящими чёрными пуговицами поверх светлой рубашки. Спрашивает со смехом, не на свидание ли тот, часом, собрался, пока Кирштейн пересчитывает монеты в ладони, расписывая в уме то, на что он их потратит.        Микаса смотрит на своих товарищей со стороны под аккомпанемент каких-то дерущихся мужиков в пивной из-за разлитой кружки тёмного. Эрен недалеко забирает картошку — исполняет наряд от капитана из-за того, что спорил с тем об уместности дополнительной тренировки прямо перед одной из вылазок, когда всех даже от еды тошнит, не то что от перспективы напрягать иные, кроме челюстей, мышцы. И теперь потащит три мешка, отмахиваясь от предложения Микасы помочь. И отбирая обратно насильно отнятую ношу, предназначенную ему одному.        Они гуляют до самого вечера, радуясь, что капитан Леви просиживает в чайной и цедит свой суровый крупнолистовой напиток, не раздавая им подзатыльники за любое дебильное высказывание. Микаса проводит время с Армином в библиотеке, умиляясь тому, с каким восторгом тот щебечет об особенностях письма в зависимости от качества бумаги и чернил, да сетует на недоступность книг, выдаваемых большим начальникам в столице, — будто бы кто-то из них пробежится взглядом хоть по одной страничке.        Саша, перепробовавшая булочки со всеми доступными начинками, довольно рассказывала всем по дороге домой о пекаре, что поделился с ней рецептом пирога с грушей, и намекнул, что ждёт её летом отведать выпечки с другими свежими плодами и ягодами. Не смутилась, когда Жан всучил ей тройку ярких розовых тюльпанов, приговаривая, что те соответствуют цвету её насытившихся щёк.        Хистория стала ширить глаза, пока Саша заявляла, что цветы совсем не пахнут, и почти сформулировала на языке вопрос, как улыбающийся Кирштейн протянул ей такой же букет, говоря, что дуть губы вредно и одна из них может так и остаться отвисшей. Рейсс хлопала ресницами, как кукла, заводящаяся с ключа, и улыбалась, принимая приятный и романтический жест.        У Микасы непроизвольно сжимались пальцы на лёгкой ткани длинной юбки, в сердце роилась буря. Эрен, сидящий рядом и разминающий шею, перекривливал ей чуть ли не на ухо Жана, кривясь от его «выпендрежа» и «набивания цены», и близко не беря в голову мысль, что тот просто хотел сделать приятно. Что просто пришла весна, и вместе с природой, их окружающей, пора расцветать и улыбкам на лицах девушек. И какое имеет значение то, что они солдаты? Такое, что лишь у Микасы сейчас пустели руки, а Жан лишь прочертил взглядом малое расстояние между её плечом и плечом Йегера, жующего кусок хлеба, не имея сил терпеть до ужина; не додумавшегося сорвать с бесхозной клумбы парочку мелких цветочков. Для его... Микасы.               Жан говорил комплименты, и много. Интересным мыслям Ханджи, когда та лётала по коридорам со свитками пергаментов и измазанными чернилами руками, пританцовывая на месте, когда не могла удержаться и рассказывала подчинённым о каких-то новых открытиях; махала узкой ладонью на комментарии Леви в духе «шею не сверни от бестолковой радости» и лукаво усмехалась, слыша от Кирштейна «я скоро начну завидовать титанам, они воруют много внимания от нашего неповторимого майора». И никого особенно не волновало, что это звучало слегка без сохранения субординации, но Зоэ и не была сторонницей железных границ — высокопарные комплименты не являются поводом прыгать в койку.        И никого не волновало, что Жан упрощал жизнь Хистории, беря тяжёлую физическую нагрузку на себя. Любезно спрашивал у куколки разведки, не нужно ли ей помочь перетащить бочку с водой для стирки во дворе, хотя это само собой разумелось — никто бы ей не позволил это делать самой. Перетаскивал грузный обеденный стол, чтобы той проще было вымыть пол, дабы не напороться на праведный гнев капитана. Говорил, что Рейсс очень красиво собирает волосы, чтоб не мешали работе; что красиво подкатывает рукава рубашки и вообще, какая она молодец.        Собирал красивые грибы вместе с Сашей, выдумывая на ходу истории о том, как попробовал разок мухомор в детстве, а после лез на дерево, потому что стало мерещиться, что соседская собака приняла титанскую форму. И Браус, заливисто смеясь, хваталась за живот, наполненный всё теми же... нет, не мухоморами, а запеченными с овощами маслятами, от которых у неё, будто от алкоголя, загорались глаза. Саше говорить комплименты — о милых веснушках или забавном писклявом голосе было просто, ведь и принимала она их просто, правда несерьёзно замахивалась иногда крепко поставленной ладонью.        Правда не распространялось такое лёгкое отношение на Микасу — с ней говорил Жан серьёзно, не щелкая шутливо по лбу, если она ненароком путала слоги в словах, чего никогда и не случалось, ведь обменивались они этими самыми словами только по делу. Не слепливал ей совершенно дурацкий венок на голову из соломы, когда они вдвоём чинили покосившиеся перегородки в конюшне, ведь ту засушенную траву Микаса могла затолкать ему в рот, с абсолютно каменным лицом. Жан не показывал, но это было заметно, если понаблюдать — он её сторонился. И если... понаблюдать, то Микасу это откровенно не устраивало.        Ей было впервые, нежданно, но так по-женски обидно — не получать внимания от Жана Кирштейна. Не слышать чего-то незначительного, вроде «красивая юбка, тебе идёт синий цвет» или «улыбайся чаще, улыбка тебе к лицу». Но правда в том, что она редко надевала юбки, а ещё реже — улыбалась. И не помнила, хоть клинок к горлу подставь, когда в последний раз слышала от кого-то комплимент, не касающийся её боевых навыков.        Наверное, лет пять назад. Наверное, ещё в кадетском. Наверное, от него. Что-то о её необычных чертах и шикарных чёрных волосах. И выдала она сухое «спасибо», отрезав пряди на следующий же день.        А годы то шли, армейская форма приростала второй кожей и порой... Порой Микаса забывала, что за ней скрывается юность и та любознательная, умная и заинтересованная в мальчиках девчонка, которая хотела слышать и знать, что она привлекательна. И не просто, как что-то экзотическое, что хочется... продать и испортить. Самым. Гадким. Образом.        А рядом был Эрен, что вёл за собой за руку, другой вытирая подбитый нос и отпинывая камешки ногами в поношенных башмаках. Вёл домой через ручей после того, как они собирали хворост, и вечно отвлекался на шумных птиц или силуэты гарнизонных на стене, желая знать, о чем шепчутся военные. Рядом всегда Эрен, воспринимающий почти как должное и вопящий как резанный в попытке проявить нелепую заботу; скорее ругающий за порезанный палец, чем вытирающий слезы и говорящий ласковые слова. Эрен, который знает её как девушку только по физиологическому фактору.        Микаса не понимает, что Жан вообще забыл в разведке. Он кажется ей слишком расслабленным, когда сидит вечерами в общем зале и пьёт чай, отставляя чашку на стол с таким видом, будто это бокал шампанского на приёме у короля: проворачивает ручку на пару сантиметров в сторону, чтобы та смотрела ровно вправо; откидывается на стуле, оставляя спину прямой, и закидывает ногу на ногу, подергивая ступней в зашнурованном грубом ботинке, что видится начищенной туфлей за неподъемную для рядового цену.        Он окидывает присутствующих взглядом и элегантно хлопает парой игральных карт по столу, на что Конни шикает, чтобы их не застукал за запрещёнными развлечениями капитан (ха! будто сам на такое не растрачивался в прежней жизни), и округляет глаза, видя выигрышную комбинацию, сопровожденную насмешливо приподнятыми бровями.        Микаса сидит в кресле в углу, закусив губу, чтобы не приструнить Эрена, что возмущался шёпотом, обвиняя Кирштейна в мухлеже. Чтобы не сорваться с места и не чмокнуть победителя в щëку. Жанчик то... достоин. Такой вольности.        Обида распускает цветы в сердце и гонит шипы дальше по венам, вынуждая Микасу злиться, когда она видит мелочи, что распыляются в воздухе вместе с обаянием Жана. Вот он окликает Зоэ, вызываясь помочь ей поправить крепление очков на голове, чтоб те не зацепились где-то меж ветвей, пока майор будет крошить гнилье титаньих зубов.        «Спасибо, солнышко, пропали бы глаза мои без зорких твоих», Ханджи похлопывает его по щеке и щурится, будто и впрямь на солнце глядит.        Вот он отцепляет плащ Хистории, зацепившийся за торчащий из повозки гвоздь, что от неаккуратного движения разодрал бы так нелепо ткань, лишая девушку портативного укрытия в случае непредвиденного дождя.        «Ой, Жан, очень мило с твоей стороны. А то я такая растяпа», краснеет Хистория, невесомо прикасаясь к его предплечьям своими маленькими ладонями.        И Кирштейн отмахивается, отнекивается, говорит «ну что тут такого...», а сам изгибает брови домиком, добродушно улыбаясь, тешится от возвращённых комплиментов. Как бы намекая Микасе «видишь, не обделён я женским вниманием». Можешь оставаться в стороне, солдат.        Она злится, когда однажды утром причесывается дольше обычного, да и верхнюю пуговицу на рубашке решает оставить растегнутой, чтобы молочные ключицы отчётливо виднелись в открытом вороте. Она злится, когда проходит мимо Жана, и он советует ей собрать волосы, чтоб не зацепить их, пока они будут затачивать клинки; советует застегнуться плотнее, ведь на складе без окон прохладнее, чем на улице. Не говорит и близко ничего про блеск локонов или притягательную хрупкость под натяжением белой кожи. Ничего поэтичного.        Ничего желаемого.        Склад действительно холодный. Кирштейн сидит на деревянном пустом ящике с затертыми надписями краской на боках, которых не разобрать. Скаблит-точит блестящее серебристое лезвие движениями, какими обычно художники приводят в порядок свои принадлежности — делают острее карандашный грифель или кусочек угля, вымывают от комков засохшей краски кисти.        Микаса не хочет не может не должна, но всё равно засматривается на него, застывая в мужицкой позе ровно напротив, на таком же невысоком ящике. Засматривается и вспоминает Марко, который вместе с Жаном собирался пойти в Военную полицию, пахал ради этой перспективы как проклятый, до седьмого пота загоняя себя на дополнительных тренировках и в учебных залах, зубря всё об устройстве маневрирования и данных-которых-почти-нет о титанах.        Временами он сидел на ужине за столом в углу и замирал с поднятой ложкой каши, бессмысленно пялясь в поверхность деревянного стола, пока на его плечо не закидывалась рука Жана, который с размаху плюхался на скамейку и начинал очередную тираду о том, как пиздато сложится жизнь под крылом Сины на улицах какого-нибудь Стохеса, где они будут пить дорогой кофе и смешить девчонок возле громоздких фонтанов, шутливо назидательно выговаривать местным сорванцам, бросающим мелкие камни в блестящую воду.        Щеголять нашивками с гордыми единорогами казалось верхом мечтаний и разумного расчёта, обеспечивающего им мирное существование до глубокой старости — без титанов, без адреналина, без чувства воистину выполненного долга. Но с удобной постелью, изысканной пищей и с чувством мнимой власти. Этого ли они хотели? Даже если так, то не вышло. Не у Марко. Ему не хватило совсем немного — упорства или лишних очков жестокости, чтобы заработать себе место в десятке лучших.        Рукопашка, теория, умение быстро собирать и разбирать оружие, которое от гигантов не спасёт... Марко стоял, упираясь лбом в сгиб локтя, надавливающего с болью о стену. Принимал свою участь неудачника, хрупкая душа которого не выдержит вида краснеющих от выпивки рож гарнизонных; не выдержит бесконечных прогулок по сухому камню на вершине стены, вечно ставя ладонь козырьком, чтобы проще было разглядывать горизонт или тварей, что волочат уродливые ноги по зелёным холмам, выискивая добычу.        Марко улыбался обречённо, вздыхал, чувствуя, как на него смотрел исподлобья Жан, стоящий в шаге от него, скрестивший ноги в щиколотках, и лениво повернувший к нему голову. Готовил подобие речи на манер командора Смита, кажется.        — Не завидую я тебе, Марко, — выдаёт многозначительно, отчего Ботт приподнимает голову, немного выровнявшись. — Придётся всё время слушать, как Йегер вопит боевые кличи на вылазках... Если не помрёт в первый же раз. А быть глухим в разведке такая себе перспектива...        — Я не говорил, что пойду в разведку, — хмурится Марко, а веснушки на его лице будто бледнеют от раздумий.        — А это и необязательно было. Понятно же, что в гарнизоне ты попросту отупеешь. Нельзя нам туда.        — Нам? — веснушки уже сливались с розоватой кожей.        — А, я тоже не говорил, — кивает своим мыслям Кирштейн. Хмыкает и многозначительно смотрит на Марко. — Не в одиночку же мне за стенами лидерскими качествами хвастать, а?        Ботт не находит слов, выдыхая со смешком, ведь не ожидал, ну так, слегка надеялся, что Жан действительно останется ему другом с большой буквы. Зарывается пальцами в прямую чёлку чёрных волос и секундным порывом обнимает Кирштейна, хлопая благодарно того пару раз ладонью по спине.        Друг выдаёт дружелюбное посмеивание и шутит, что им не стоит тискаться за казармами под песнь цикад в летних сумерках, а то наплетут ещё слухов до выпуска, а потом годами расплетай эти легенды о голубках из 104-го.        А потом Марко погибает. В первую же гребанную вылазку по ушам новобранцев, сквозь рык и страшный, до мурашек под челюстью, топот гигантских стоп, долбит звук ломающихся костей. Его стискивает в жёсткой хватке семиметровый титан с висящими перед мордой длинными, сальными патлами, сквозь которые проглядываются отвратительно пустые, голубые, в насмешку над небом, простирающимся над головой, выпуклые глаза, смотрящие на свою добычу, как на то блюдо, что уминал в то же время в своём дворце король, не дергая ни единым нервом от переживаний за человека из народа, которым правил.        Часть веснушчатого лица отлетает в примятую траву, повисая ошмëтком между тонких стеблей. Кто-то кричит — надрывно, до боли в сокращающихся лёгких, — рубя тварь по пальцам, чтоб безвольное тело рассекло собой воздух, полный свободы. Этот кто-то — Жан, ощущающий, как на носу и скулах испаряется мерзкая кровь. Он ничего не слышит, мгновенная глухота без единого писка, силуэты товарищей вокруг и Закариус, со всей дури разрубающий плотный и влажный от мелко накрапывающего дождя загривок.        Он лишь медленно — со скоростью падающей звезды, по правде — срывается вниз, чтобы успеть поймать Марко с неестественно выгнутыми правой ногой и шеей, выгрызенной до кости. Он ныряет вниз, но баллон с газом внезапно срывается с креплений на бедре, от чего Жан дёргается вбок и... не успевает. Позволяет телу Марко грохнуться на твёрдую землю, а по ушам всё долбит...        ...звук доломанного остатка костей.        Морщинка, пролегшая между всегда активных бровей осталась напоминанием о том дне, когда Жан потерял своего первого настоящего друга. Выступающая резче на лице, когда он долго молчал, погружённый в себя; когда вот так спокойно и выверенно точил лезвия на холодном складе. Руками, что сжимали оторванную нашивку с формы Ботта, когда он просил у командования самостоятельно отдать ту родителям друга. Отдать им честь, хоть ни один из них не был военным, — за то, что Жан имел возможность называть их сына своим другом. Отдать честь за то, что они приняли свой первый бой вместе. И умолчать о том, что окровавленное и частично смятое лицо их сына будит его редкими ледяными ночами, вынуждая пить воду из колодца для сумасшедших.        Микаса бесстыдно рассматривала его серьёзное лицо и прекрасно знала, что он никогда не сможет выдавить ту добродушную улыбку, что была отличительной чертой Марко. Но этого не было нужно, ей хватило бы его отличительной плутоватой усмешки, посланной ей одной.        В сердце закололо шипами распустившихся роз, когда Микаса вдруг представила, как бы уместно на плече Жана смотрелась полицейская нашивка, что лишь зелёными нитями вышитого единорога приближала её носителя к бескрайним полям за стенами. Он бы ходил с горделиво задратым подбородком и винтовкой наперевес, смотрел бы на всех свысока, имея и без того конский рост; пинал бы ногами кодероинщиков, выпытывая места, где прячутся их барыги, вытряхивая деловито руки от невидимой грязи. И он... вероятно, он был бы счастлив, и не отягощал бы себя воспоминаниями о кадетских временах. Забыл бы девчонку с необычными чертами.        Шипы покалывали кончики пальцев, бордовые лепестки забивали трахею, и Микаса грубоватыми движениями стала складывать рукоятки с неисправными рычагами в коробку, с которой резко поднялась.        Перед глазами стали проноситься образы столичных красавиц, подающих руки сопровождающему их на мероприятие Жану, выходя из своих экипажей в неудобных туфлях и пышных платьях, с высокими причёсками и тяжёлыми украшениями на гусиных шеях. Образы того, как кто-то из этих девушек подманивает Кирштейна к себе пальцем и просит помочь перевязать ремешок на обуви, кокетливо спрашивая: «А твоя винтовка настоящая? Покажешь, как она работает?» И её передёргивает от эфемерной картины, где Жан обхватывает изящную щиколотку, глядя на барышню с той самой ухмылкой, щёлкает застежкой, и отвечает, понизив голос: «Можешь проверить сама, если хочешь».        Розы сбрасывали шипы, душа своим тяжелым, многослойным ароматом, как душит воздух в переулках Стохеса, где затаились бордели, выталкивающие из своих дверей довольных посетителей. Микаса оборачивается на Жана резко, смотрит с неясным гневом в серых глазах, будто застукала его за непотребством или тем, как сует он в карманы горсти монет за пособничество в неблагочестивых делах.        Он немо смотрит в ответ, деловито застывший с руками на поясе брюк. Дёргает подбородком — «чего?», получая в ответ качание головой и поджатые губы — «ничего». Пожимает плечами и разворачивается, чтобы пойти доложить капитану, что работа выполнена.        Микаса оглядывается по сторонам, будто в желании убедиться, что это её никто не застукал за непотребством, которого не было. И, выйдя во двор, где кружили вездесущие семена одуванчиков, наконец разжимает напряжённо сжатые до этого зубы. Не плачет, не смеётся. Думает. О морщинке меж бровей и нашивке, имеющей иной рисунок.        `        Это было очень долго. Целый час, растянувший на год в голове Аккерман, стоящей в нише на втором этаже замка, и выжидающей. Давно уж был объявлен отбой, хоть в этом году и не было новобранцев — только они и слушали приказы, касающиеся режима, беспрекословно. Как бы не так.        Микаса помнила, как сама ещё три года назад выбиралась вслед за Армином во двор, чтобы прокрасться на цыпочках на небольшую поляну, спрятанную в лесу. Там водились светлячки, разбросанные маленькими тельцами на ягодных кустах и отщелушенных краях коры деревьев. Бросая жёлтые блики на глаза Арлерта, смешиваясь с синевой, они образовывали зелень, от чего они вдвоём оборачивались через плечо, в ожидании того, когда к ним присоединится Эрен, в очередной раз отрабатывавший какой-то наряд.        Армин дергался от любого шороха, нервно улыбался и хватал Микасу за руку — вдруг что? Им было по семнадцать лет, они были всё теми же детьми, пусть с вечно свежими шрамами и тускнеющими от ужасных зрелищ глазами. Детьми, что хотели поймать светлячка, прикоснувшись к своим земным звёздам.        Микаса услышала шаги и непроизвольно выровняла спину, готовясь ударить кулаком в грудь. Повезёт, если это будет Зоэ, бродящая с чашкой чая, в которой позвякивала ложка, липнущая ко дну от количества сахара. Не повезёт, если это капитан с синеющей глубиной под серебристыми радужками, зачем-то патрулирующий коридоры. Чтоб все пообсирались, видимо. Повезёт, если...        — Очень вежливо, — выдохнул с сарказмом Жан, после того как его с силой дернули и прижали спиной к стене ниши, вынудив слегка сгорбиться из-за низкого потолка. Он не выглядел удивлённым, наизусть помня эту хватку.        ... если это окажется тот, ради кого Микаса здесь скрывалась.        У неё в горле пересохло и открытым ртом она пыталась ухватить хоть крупицу прохладного воздуха, живущего в этих стенах. Хоть крупицу здравого смысла, вместо которого ощущала запах костра, что развели с вечера, дабы приготовить рагу, чтобы не морочиться лишний раз с печкой и не тухнуть в помещении, припадая пылью, когда на улице погода шепчет, насылая впоследствии приятные сны.        Запах костра и чего-то терпкого, похожего на то, что пышит разнообразием из того «сонного букета», скромно подаренного ею Жану. Чего-то медового, проходящего липкой сладостью по горлу.        Она сглатывает вязкую слюну, не зная, куда девать руки. Смотрит на то, как Жан засунул свои в карманы брюк, и едва сдерживается, чтобы не топнуть ногой, — сама то в юбке стоит, тëмно-синей, прикрывающей нежданно подрагивающие колени. Убирает ладони за спину, большим пальцем левой нащупывает пульс на правой — бешеный, как и её взгляд, который трудно не прочесть. Но Жан справляется, не расшифровывает, молча выжидает, пока Микаса прокомментирует свои действия.        — Поцелуй меня, — произносит она прерывисто, словно в последний момент перед ударом кнутом рука перестаёт её слушаться.        Жан на чуть-чуть склоняет голову набок и, кажется, вместо бровей приподнимает вопросительно уши. Облизывает губы, проходясь взглядом по её лицу и ниже, по шее, покрывающейся пятнами. Говорит:        — Повтори.        — Поцелуй меня, Жан, — отвечает через долгие десять секунд, уняв дрожь.        — Зачем, позволь узнать? — он вынимает одну руку из кармана и, уперевшись ладонью о наружную стену, немного высовывается из ниши и оглядывает коридор на предмет неспящих товарищей. Его волосы приобретают рыжеватый оттенок, светлые ресницы подрагивают от воздействия факелов.        — Хочется.        — Кому? — он возвращается в прежнее положение, но оставляет руку свисать вдоль тела.        — Тебе, — бормочет Микаса, поправляя юбку, что в этом не нуждалась, и обращает к нему взгляд, полный... ну нет...        — М? — лениво хмыкает Жан.        — Мне, — сдаётся она со взглядом, полным...        ...нежности.        Кирштейн глубоко вдыхает, медленно очерчивая взглядом её поджатые губы на выдохе. Думает.        — Ты трав своих перенюхала, Микаса? — он ей не верит. Думает, что сам нанюхался дыма от костра из грушевых веток. Липнущего к мозгам. — Может, тебе стоит на улицу выйти, подышать немного?        — Да нет же, — она в отчаянии взмахнула руками, наплевав на то, что выглядит дурой.        — А Йегер твой что? Плохо у него с этим? — Жан сдерживает смешок, прикусив губу и глядя на оцепенелый вид девушки. Всё ему уже понятно, но упустить такой шанс — смущенная Микаса, — было бы опрометчиво.        — Не знаю, — быстро и честно. А дальше: — Я не проверяла.        «Это хорошо», самодовольно думает Жан, поражаясь тому, что она не стремится оправдать Эрена. «Это хорошо», думает он и продолжает забавляться.        — Я, в общем-то, не против, — бросает он небрежно, рассматривая напуганное красивое лицо из-под полуопущенных век. — Будет весело наблюдать за тем, как ты завтра снова начнёшь делать вид, что я простой, ничего не значащий, боевой товарищ.        — Неправда, — ему померещилось, или в полумраке показались скалящиеся зубы? — Все в этом замке имеют значение.        — Ну вот, — Жан слегка взмахивает рукой, победно усмехаясь. — Ты уже избегаешь очевидное.        — Как и ты, — скалится по-звериному, это точно.        — Что я?        — Избегаешь меня.        — Учитывая тот факт, что я всё ещё торчу здесь, а не сплю в своей комнате, уменьшает степень правдивости твоего утверждения.        За это выпендрёжное заключение Жан достоин отхватить хорошую затрещину, а не поцелуй. Но у Микасы кончались аргументы, терпение и... Немного терялось самоуважение.        — Я не про сейчас. А про вчера, и до этого...        — Так, хватит, — он обрывает поток её доказательств, отталкиваясь от стены и нависая над ней тенью, а огни факелов зловеще трепещут, но то лишь от сквозняка. Медленно приподнимает руку и под взглядом Микасы хватает её за челюсть, проводит большим пальцем до подбородка и невесомо надавливает, чтобы открылся рот.        Аккерман вцепливается в его предплечье, но не для того, чтобы отнять руку, скорее — не позволить собственным ногам подкоситься. И дышит перебоями, и смотрит широко-широко, пока веки не выдерживают и захлопываются, а по щекам разбегаются мурашки от влажного и горячего прикосновения чужих губ к своим.        Жан целует её так же вальяжно, как и говорит, сквозь ухмылку — практически единственная черта, не рассеивающаяся по мере взросления. Микасе боязно отвечать, боязно ненароком его укусить, проявляя всё же ту агрессию, что могла преобразоваться в затрещину, пока он перехватывает обеими руками её голову, зарываясь пальцами в волосы за ушами. Становится ближе — так, чтобы воздушная ткань её юбки прикоснулась к его ногам, осваивая новую территорию.        И Микаса теряется в ощущениях, пробуя медовый вкус в слюне, что мешается с её, выдыхает с едва слышным стоном.        — Нет, твои травы точно колдовские, — шепчет Жан со смешком, делая её щëки ещё более красными, а дыхание прерывистее.        А Микаса его слов не слышит. Микаса не думает, но чувствует себя теми незаметными цветами, растущими на месте, где они разбивали лагерь. Крохотными крокусами, которым Жан сберёг жизнь и, не беря в голову мысль, будет ли с того толк, подарил им второй дом. Подарил заботу и внимание. Хоть и приправленную щепоткой едкой золы.