~

— Стоит ли прятать это произведение искусства от чужих глаз? — спрашивает мать, и я не сразу нахожусь с ответом. — Они не поймут.       Женщина лишь многозначительно хмыкает, но не говорит ни слова в ответ. Я знаю, что та даже близко не поняла того смысла, что я вкладывала в свой ответ, но в силу характера, упрямого и гордого, она не станет просить объяснений. Потому я, вероятно, всегда отвечаю матери пространными, неясными фразами, чтобы не утруждать себя разговорами с ней.       Но мать есть мать, да и гордая натура этой женщины не давала ей оставить меня в покое, и, наверное, потому постоянные визиты в мою мастерскую превратились в безуспешные попытки развести меня на полноценный диалог. Но я не любила внимание матери, а моя мать любила любое внимание, какое могла заполучить. Даже от своей отстраненной дочери.       Всё, что от меня требовалось — позволить матери в течение часа рассуждать не тему искусства, пока мой инструмент вытачивал новое произведение. Ей было не важно слушаю я или нет, ей было достаточно знать, что моё время принадлежит ей.       Я же со скрытым отвращением относилась к этому собственничеству, а ощущение, словно я предаю нечто важное, закапывало меня ещё глубже. Наоборот, это ощущение перекрывало мне дыхание. — Как думаешь, может мне сегодня задержаться? — с лёгкой улыбкой спросила мать, и я лишь пожала плечами.       Она всегда задавала этот вопрос, надеясь, что однажды я отвечу положительно. Но я знала, что мой ответ не имеет значения, она всё равно убежит, ведь в её маленьком блокноте каждая встреча записана почти поминутно. Она просто хотела, чтобы я придала ей значимости, а я не хотела вновь чувствовать себя предателем, и потому молчала.       Не дождавшись желанного ответа, женщина быстро собрала вещи, попрощалась и наконец закрыла за собой дверь в мастерскую.       Я вслед закрыла дверь ключом. В три оборота.       А затем пригласила в середину мастерской её.       Она всегда была одета в лёгкие, почти невесомые ткани, которые почти не скрывали её изгибов. Мне нравилось смотреть, как они огибают фигуру, охватывают, покрывают её тело. Но мне не нравилось то, как они скрывают от меня мою драгоценность. Я иррационально завидовала, но эта зависть подпитывала меня. Точно так же как это делает горючее, и небольшая искра становилась безудержным пожаром.       Прикасаться к чужому телу было больно. Иногда мне казалось, словно даже единое касание оставляет на моей коже ожоги, противные полные отвратительной жидкости волдыри. Но не касаться было попросту невозможно. И даже призрачное ощущение боли никогда меня не останавливало. Это казалось малой жертвой по сравнению с возможностью прикоснуться к чему-то столь идеальному.       Её волосы ниспадали идеальным каскадом, и я могла лишь любоваться тем, как те естественно легли, растекаясь по её плечам. Нос с лёгкой горбинкой и призрачные следы шрамов на руках.       И улыбка, высеченная в камне.       Она была идеалом, совершенной формой, запечатленной в камне, была лучшим, что со мной случалось и одновременно худшим, что могло случится со мной.       Это было ужасно: держать её рядом, но не иметь возможности приблизиться. Только наслаждаться горьким вкусом собственной больной привязанности. Это было завораживающее чувство, чем-то схожее с верой, поклонением. Безудержная страсть, ограниченная лишь мной самой, направленная на суровый кусок мрамора. Но тот не был способен, подобно зеркалу, отразить мои чувства, лишь принять их и впитать, не давая мне ни единого отклика. Непоколебимому камню не было дела до моих чувств, он мог лишь привычно дарить мне нежные улыбку и взгляд.       Мне нравилось это чувство безответности, и я лишь стремилась укрепить свою веру.       Так на идеальном теле стали появляться драгоценные камни. Мне нравилось вплавлять в камень драгоценности. Мне казалось, этим я возвышаю её ещё больше.       Но, стянув ткань со статуи, я впервые вижу трещины. Они искажают, меняют ту совершенную форму, и я чувствую лишь отвращение, смотря на это.       В порыве отчаяния я вырываю все драгоценности. Сапфировые серьги со звоном падают на пол. Кольца катятся под стол. Я вырываю золотой позвоночник.       Последствия становятся ещё хуже. Вместо драгоценностей появляются вмятины, дыры, сколы, и я отворачиваюсь на секунду, сдерживая слезы. Дорого лелеемый образ рушится прямо на глазах, и я не нахожу в себе силы смотреть на то, как это происходит. Это выше моих сил.       Я в одно мгновение подбегаю к выключателю, и в мастерской гаснет свет. В полной темноте я берусь за первую попавшуюся под руку ткань и накрываю статую. На секунду мне мерещится то ли укоризненный, то ли печальный взгляд, скрывшийся под покрывалом.       Несколько дней камень стоит посреди мастерской, и я не могу решится ни посмотреть на него вновь, ни спрятать в кладовой, подальше от своего взгляда. В этой неопределённости проходит неделя, и я в ступоре пытаюсь работать, но каждый стук долото кажется мне ошибкой. Непоправимой. Отравляющей всё моё искусство.       Во время очередного визита моя мать замечает это и говорит лишь: — Выглядишь, словно только вернулась с похорон. — Это так.       Я вновь дала ей неясный ответ, и она вновь не попросила объяснения.       Я могла лишь задаваться вопросом, о чем именно я горюю: о испорченном образе статуи или о том, как это исказило моё искусство? — Не хочешь показать мне, что ты скрываешь под покрывалом? — спросила мать, — Очередной шедевр?       Я лишь отрицательно покачала головой. — Полагаю, это можно назвать моим величайшим провалом.       На следующей неделе мать не приходит. У неё больше нет причин посещать мастерскую.