Первая встреча с Гробовским

Пахло временем. Настоящим, вязким временем, как будто его хранили здесь в бутылках, закопанных под стеллажами, словно редкий алкоголь, крепкий, тягучий и опасный. В Архиве Протоколирования воздух был густым от пыли, кожи, старой бумаги и чего-то ещё — может быть, памяти. Старой, упрямой памяти, впитанной в стены, в деревянные перекрытия, в старинные бронзовые таблички на дверях. Всё здесь было похоже на скелет вымершего животного: здание дышало тяжело, с хрипом, как будто каждое движение воздуха давалось ему с усилием. Помещения тянулись глухо, как катакомбы. Они больше походили на хранилища средневековой инквизиции: тяжёлые двери с чугунными ручками, каменные полки с металлическими метками, тусклый свет, просачивающийся сквозь матовые стеклянные панели. Лампы светили не сверху, а будто изнутри стены, подмигивая, как глазища насекомых. Только вместо пыточных инструментов — аккуратные ячейки с данными: аккуратно подвязанные папки, плёнки в пластиковых футлярах, тонкие плоские карты памяти в кожаных обложках, философские труды на перфорированных листах и расшифровки допросов, от которых веяло чем-то липким, чуждым, но неуловимо знакомым. Словно страх, от которого тебя пытались отгородить, но он всё равно проникал сквозь щели. Сикорский приехал сюда по делу. Ищущий, как всегда. Он знал, что хотел найти, и знал, что это невозможно. Документы, связанные с «группой П-9» — странной ячейкой, о которой никто толком ничего не говорил, но каждый ощущал на затылке. Группа-призрак. Её не существовало официально, но следы были повсюду. Эта группа жила на грани: между политикой, метафизикой и паранойей. В отчётах её называли по-разному: «контурные исследователи», «стратеги снов», «контактные лица по Линии Зеро». Сикорский знал, что ждёт в папке: расплывчатые отчёты, много «может быть», «возможно», «по неподтверждённым данным»… — да, он знал этот стиль. Документы, которые вроде бы говорят, но не говорят ничего. Они словно отражения в мутной воде: ты видишь очертания, но не можешь сказать, кто именно стоит перед тобой. Он открыл дверь сектора D и остановился. Будто наткнулся на что-то, что не должно было быть. Внутри уже кто-то был. Мужчина в длинном тёмном плаще — не новом, но ухоженном, с подкладкой цвета старой бронзы. Ткань переливалась в полутьме, будто в ней жили тени. Седые виски обрамляли лицо с тонкими чертами: высокий лоб, прямой нос, складки у губ, как от привычки усмехаться, но не смеяться. Пальцы — длинные, почти прозрачные — медленно перебирали старые листы. Бумага была настоящей. Не скан, не голографический дубликат — пахнущая, чуть потрескавшаяся бумага, с характерным тяжёлым шелестом. Он читал её, как читают стихи, наизусть зная ритм, но всё равно проговаривая про себя, будто слушал кого-то другого. Он выглядел так, словно родился в библиотеке. И никогда из неё не выходил. — А, вы, вероятно, Сикорски, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, без суеты, но в нём было нечто... точное. Не профессорская сухость, не чиновничья вежливость — что-то третье. — Ваша манера ходьбы. Чёткая, уверенная. Человека, который знает, что будет через три шага. Но не через десять. Сикорский замер, слегка нахмурившись. Он всегда входил бесшумно, почти по-военному. Откуда он мог его опознать? — Вы…? — Гробовский. Исаак. Или просто тот, кто читает то, что не рекомендуется читать. Тон был ироничен, но не насмешлив. Почти тёплый, как воспоминание, которому не доверяют. Сикорский всмотрелся в мужчину. Его настораживало всё: ощущение, будто тот стоит сразу в двух местах — здесь и где-то в другом измерении; речь — острая, как лезвие, но без желания ранить; взгляд, который не ловит глаза, а будто обтекает человека, разглядывая всё вокруг него, но не его самого. — Зачем вы здесь? — спросил Сикорский, медленно опуская папку на стол, словно проверяя, не провалится ли она сквозь поверхность. — Ищу истории, которые не хотят быть рассказанными, — ответил Гробовский. — Такие и самые интересные. Разве не так? Он протянул Сикорскому пожелтевший клочок бумаги. На нём стояла дата: 2031 год. Заголовок — неразборчивый, почти стёртый, выцвевший от света. Вырезка из какого-то старого, забывшего себя архива. Сикорский пробежал глазами текст: в Армении, во время раскопок, был найден глиняный сосуд. Из него раздался... звук. Не скрежет, не шорох, а аккорд. Музыкальный. Как будто кто-то заложил в этот кувшин звук тысячелетия назад, и он, дождавшись, освободился. — Это официально признали «ошибкой оборудования», — произнёс Гробовский, опираясь пальцами на край стола. — Но я слышал запись. Это был аккорд. Сознательный аккорд. Ни одна случайность не звучит так. — И вы считаете, что это связано со Странниками? — Нет, — мягко ответил он. — Но, возможно, это ответ. Или вопрос. Смотря, кто услышал первым. Сикорский невольно усмехнулся. Легко, почти по-детски, словно от старого трюка, о котором он сам забыл. — Философ? — Иногда, — сказал Гробовский. — В остальное время — неудачник, которому слишком часто снятся звёзды. И который знает: в некоторых снах его кто-то слушает. Он замолчал, и тишина между ними стала не пустотой, а чем-то наполненным. Воздух словно сгустился, стал осязаемым. Затем, почти не меняя интонации, Гробовский заговорил серьёзнее: — Знаете, Рудольф, вы слишком рациональны. Вы хотите всё измерить, всё положить на весы. Но есть вещи, которые не дают взвесить себя. Они как сны — если ты их поймал, они исчезли. Надо идти с ними, не впереди. Не управляй — следуй. Сикорский не ответил. Он смотрел на мужчину, но видел уже что-то большее. Внутри будто скрипнули шестерёнки — не разрушились, а изменили зацепление. Он понял: перед ним — человек, который будет мешать. Нарушать схемы. Спорить. Отбрасывать логичные выводы и подсовывать странные, раздражающие метафоры. Но, возможно, именно он — тот, кто сможет идти рядом, когда дорога станет невидимой. Они сидели рядом, молча перелистывая материалы по делу «П-9». Шуршание страниц было их единственным языком. Это было начало. Гробовский не смотрел на Сикорского, когда сказал: — Маглор? Да. Я слышал. Возможно, он был здесь. Он сделал паузу. Глаза его остановились на одной строке, но он, казалось, видел не её. — А может, он и есть эта эпоха. Просто решил послушать, как мы её проживём. Сикорский медленно поднял взгляд. — Вы верите в это? — А вы — ещё нет, — сказал Гробовский. — Но начнёте. Так началась их странная дружба — с недоверия, споров и тени музыки, которую оба иногда слышали. Не обсуждая. Не признаваясь. Возможно, потому, что слишком хорошо знали: стоит назвать — и она исчезнет.