Мертво

— Люби меня, — чужой голос почти не слышен. Он глухой и далёкий, больше не заботит, больше не волнует, как раньше. А ведь Ча Сиён умела будоражить его одним лишь мягким тембром. — Нeт, — растерянно, быстро и жёстоко, скрывая болезненный блеск в глазах за отросшей чёлкой. — Повтори, — требовательно, медленно и мягко, несмотря на изломанную улыбку на бледных губах. — Я не люблю тебя, — и снова взгляд в сторону, потерянный донельзя, руки трясутся, сжатые в кулаки. Ветер треплет волосы вместе с нервами, пробираясь шипастым холодом под одежду, кожу, внутренности. Иклис сдерживает порыв разрыдаться и вперивает взгляд в небо, начиная считать звёзды. Хэй, звёзды, видите ли вы его сейчас? один — Иклис, помоги мне. два — Спаси меня, умоляю. пять — Нет, лучше убей, прекрати мои страдания. десять — Давай сбежим вместе, забери меня отсюда, я согласна, слышишь? Бриллиантовая россыпь холодно блестит в своём маленьком ореоле света и больше не кажется ему звёздами. Это полотно с прорехами. Это его мир с чужими пустыми обещаниями, чужими терпкими желаниями, чужими обидными уколами прямо в сердце. Это Иклис, израненный и поражённый, без чувств, без желаний, даже без страхов. восемнадцать Ничего больше не имеет значения, всё сгорело до тла, осыпалось пеплом и он умрёт, соблазнённый заманчивой космической тьмой, что клубится в глазах напротив. В давно небьющемся сердце что-то шевелится лишь от одного взгляда, отголоски той безудержной, сумасшедшей, ядовитой любви, за которую он в отчаянии цеплялся. двадцать, три-пять-семь Чёрт! Кажется сбился. тридцать, три-пять А разве это теперь важно? Разве что-то теперь важно в его жизни? В жизни, которую беспощадно искромсали ножницами богини судеб, которую втоптали в грязь, не жалея хозяина. сорок, четыре-девять Маленькие бриллианты где-то в недостижимой дали всё также молчат, лишь поблескивая тускло. Пусто. Мертво. Да и не могут они блестеть мёртво, если изначально не были живыми. пятьдесят, четыре-пять Иклис считает дальше, заламывает пальцы до противного хруста, а Сиён касается его своими руками, мертвецки-холодными, в нелепой попытке согреть, то чего не может, успокоить, то чего нет. Его колотит изнутри чуть ли не до приступа истерики, потому что это снова безумно больно. шестьдесят, семь-девять Будь в его руках нож, он бы без раздумий вогнал его в пульсирующую плоть Сиён. Он бы раскрутил рукоять внутри, причиняя адскую боль, и превратил бы её в дырявое полотно и назвал бы это красотой — звёздное небо. семьдесят, семь-восемь Время летит быстро. Быстрее, чем он считает, быстрее, чем он может себе позволить. Оно проносится сквозь вихрь мыслей, просачивается через его пальцы и, лизнув на прощание горячим теплом ступни, исчезает навечно. восемьдесят, один-шесть-четыре-восемь Звёзды не кончатся. Они всё так же невозмутимо мерцают на холодном небе, будто увязнув в чернилах, замерзая и застывая в бесконечном полотне. Они не Иклис — для них бесконечность раз плюнуть, как просто. Для него бесконечности не существует, он уже здесь — на краю света. девяносто, четыре-шесть-девять И всё. Теперь не будет мёртвых звёзд. Не будет Ча Сиён, разбитой, как треснувшее зеркало на кусочки-крошку. Не будет Иклиса Хана Дельмана, сломанного, как перекалённая сталь при первом же ударе. Не будет ничего — пусто. Мертво. Чистый белый лист падёт к ногам вселенной там, где они переступили последнюю грань, где начинается новая точка отсчёта, где кроме них только ветер перемен и полотно с прорехами. девяносто девять — Одна звезда отделяла нас друг от друга. Имя этой звезды — Каллисто Регулус.