Как мы любили...

Бурса, 1456 год      Сад всё-таки зацвёл. Зима в этом году была долгой и холодной, от болезней прислугу не спасли даже меховые накидки — подарки Мехмеда за все годы его правления, щедрой рукой розданные девушкам, только бы прочь с глаз. Они потеряли многих: всюду преданно следовавшую за воспитанницей старушку Шахи-хатун, кормилицу Айше и распорядительницу дворца Эсме-хатун.       Дворец осиротел, и Лале боялась, что сад осиротеет тоже. Что персиковые деревья, посаженные давным-давно, когда Падишах только задумал подарить этот дворец сестре, замёрзнут, останутся чёрными кривыми уродливыми силуэтами, как в кошмарах, где Лале плутала по туманному лабиринту между мёртвыми и живыми. Что луковицы тюльпанов, которые разрешил ей забрать Мехмед перед отъездом, застынут в земле и не потянутся навстречу солнцу. Что кусты диких роз, исколовшие нежные пальцы, скукожатся и потемнеют в страхе.       Но весна наступила, и сад зацвёл. Крылами бабочек дрожали лепестки цветков персикового дерева. Белые и красные розы из-за тёмных листьев приветливо кивали головками, когда по вымощенной круглыми камнями дорожке шуршал подол тяжёлого малахитового платья и рядом торопливо стучали туфельки на детских ножках. Головки тюльпанов, налившиеся красно-оранжевым — рассветно-закатным — цветом, с любопытством поглядывали на них.       Лале улыбнулась им, как старым друзьям, и в горле предательски защекотало. Лале разжала ладонь. Маленькая девочка с чёрными, как ночь, косами, побежала вперёд, распугивая притаившихся в траве кузнечиков, к разбитому в саду шатру, где её всегда ждали чистые листы бумаги и заточенный кусочек угля. Она была абсолютно счастлива.       С протяжным вздохом Лале прокрутила на безымянном пальце тонкое серебряное колечко. Голубой камушек в оправе блеснул слезой. Счастье было лишь иллюзией, искусно созданной Мехмедом. Свобода дворца была призрачной: Лале была его пленницей.       Преданные Падишаху янычары денно и нощно несли караул подле дворца, а прислуга царапала угольками крохотные записки, которые прятала в складках жёстких платьев. Но Лале была благодарна уже за то, что может пройти там, куда нога её матери не успела ступить, что может своими глазами увидеть свидетельство честной и чистой братской любви покойного Падишаха к своей сестре. Благодарна за то, что ей позволили взять с собой семян, чтобы разбить свой садик — их маленький рай. И за то — Лале обернулась и помахала рукой Айше, та помахала в ответ и продолжила увлечённо срисовывать цветочки — что ей отдали дочь.       Её дочь.       Лале протянула руку навстречу ветви персика.       — Как бы я хотела пройтись с тобой здесь, мамочка. Ах, если бы ты только была жива… Я знаю, знаю, что ты всегда рядом. Я сжимаю правую руку — и со мной Шахи-хатун. Сжимаю левую — и со мною ты. Однако если бы ты только была жива… Мы бы были гораздо счастливее.       Лале верила: если бы только её матушка была рядом, если бы только султан Мурад не стал слушать злые языки, а поставил семью прежде грязных слухов, всё бы сложилось совсем иначе… Лале прикрыла глаза и вдохнула сладковатый, нежный запах сада. Вдоль позвоночника скользнул жар — такой, как если бы нежный, ласковый взгляд коснулся её волос, скользнул по рукавам, такой, как если бы человек, который любит её больше жизни, невесомо коснулся и погладил её по голове, позвал. «Мама?» — отпустив ветвь, обернулась Лале.       В Эдирне она повидала столько призраков — пугающих, печальных, отчаявшихся отголосков душ некогда близких людей, — что сейчас была бы рада увидеть силуэт матери. Её нежную улыбку и сияние глаз.       Мамы не было. В начале сада, в перекрестии теней от высоких дубов призраком дрожал тёмный силуэт. Кожаная броня с серебром, дорожный бархатный плащ, начищенные кожаные сапоги, чёрные, как ночь, волосы — частый гость снов, завлекавший её всё дальше и дальше в туман, сейчас он шагнул навстречу свету. Глаза, голубые, как слёзы и небо, как море и драгоценные камни, сверкнули нежностью, и Лале покачнулась.       «Влад!» — едва не сорвалось с губ, но в шатре завозилась Айше, а за зелёной изгородью мелькнули белые платья служанок.       Лале коснулась ладонью ствола дерева и покачала головой. Губы задрожали, сердце ласточкой рванулось из груди. Но Лале расправила складки на платье и степенно двинулась к Владу.       Хотелось, как в детстве, сбросить туфли и босиком по траве, щекочущей пятки, по камням, холодным и гладким, с разбегу запрыгнуть ему на шею. Чтобы обнимал её, как никогда, кружил, а Лале бы смеялась, смеялась, смеялась, и он бы смеялся вместе с ней — и их смех взлетал в небеса чистым счастьем.       Они остановились на почтительном расстоянии друг от друга.       — Госпожа… Лале-хатун?.. — с почтением протянул Влад и поклонился.       Но в паузах, чуть дольше положенного, Лале услышала: «Любимая…»       — Господарь Влад. Что привело вас в наш край? — улыбнулась уголком губы Лале и протянула руку.       Она знала, что руки дамам целовали в Европе — не здесь. И не поцелуя ради Лале подала руку Владу. Кольцо его матери, сверкнувшее на безымянном пальце, должно было сказать правду: «Здравствуй, любимый! Я так ждала тебя!»       Влад едва коснулся сухими холодными губами нежной кожи, а Лале захлебнулась вздохом. Воздух сада, нежный, цветочный, показался пьянящим, как вино. Голова закружилась.       — Я направляюсь к шех… К султану Мехмеду. Обсудить условия сотрудничества княжества Валашского и Османской империи. Мы с моими спутниками просим у Вас разрешения переждать ночь здесь.       Влад говорил выученно, каждое слово прорывалось сквозь зубы подобно взмаху сабли. Он не хотел ехать на поклон к тому, кто силой овладел его невестой, кто пользовался его княжеством — кто стал олицетворением всему тому, что Влад так ненавидел в османах, когда приехал сюда не волком, но ещё щенком. Но была причина, по которой он вынужден был играть роль господаря покорного и подконтрольного Мехмеду царства.       Даже две.       Одна сейчас стояла, держась за пальцы Влада, как за последнюю опору. А вторая, подкравшись, выглядывала из-за подола матери с любопытством. Влад, выпрямляясь, вскинул брови. Айше хихикнула и прикрылась юбкой платья.       — Это… — одними губами шепнул Влад.       Лале кивнула.       Айше родилась четыре года назад, когда за яростный бой, за убийство своих же на Косовом поле, собственные подданные отказались от Влада, выдворили из столицы, заставили скитаться по городам, и судьба привела его туда, где он родился и вырос. В Эдирне.       Мехмед в это время осаждал Константинополь. В другое время Владу Цепешу не позволили бы даже взглянуть в сторону дворца, но тогда не было ни одного человека, кто смог бы ему воспрепятствовать. Все знали, что Лале-хатун и Влад Цепеш, господарь Валахии, росли вместе и были помолвлены. Никто не знал, что Лале-хатун и султан Мехмед заключили никах: брак с собственной сестрой плохо сказался бы на репутации Мехмеда, и так молодого правителя, на политической арене.       Поэтому Лале и Влад провели множество долгих и нежных ночей наедине, слепо отдавшись чувствам. Они позабыли об осторожности, не слушали даже Шахи-хатун, которая приносила с кухни какие-то отвары.       Через девять месяцев Лале родила Айше. Белокожая девочка с голубыми глазами — одного взгляда было достаточно, чтобы понять: крови османской династии в ней лишь наполовину. Султан Мехмед оказал Лале последнюю милость: нарёк девочку именем Айше, в память о сестре султана Мурада.       А после в него как бес вселился. Он покарал всех, кто допустил Влада во дворец; он разделил мать и дочь; он запер Лале в своих покоях, куда допускался только сам Падишах и где он был хозяином; он снял Аслана с должности главы янычар за попытку помочь Лале. Его ярость не утихала.       Каждый день Мехмед приходил к Лале и душил своей ненавистью, заставлял ночами захлёбываться слезами и постыдно мечтать о кончине, но ему не становилось легче. В конце концов, по дворцу распространились слухи о том, что султан обезумел, и Мехмед решил сослать Лале в Бурсу, как когда-то его отец сослал мать Лале.       Ему невыносимо было видеть ту, кого он в юности так пытался заполучить, и ту, кто так легко далась ему в жёны при султанатстве; ту, чей буйный норов так возбуждал его прежде, и ту, что теперь безропотно, безмолвно — безвольно исполняла в постели всё, что он пожелает. Ту, что оказалась неспособна породить ребёнка в кровосмешении, но родила от чужеземца.       Лале подхватила Айше на руки и шепнула ей:       — Не бойся, Айше. Господарь Влад просто хочет поприветствовать тебя. Как почтенную особу.       — Айше… — выдохнул Влад и, порывшись в складках плаща, протянул Айше глиняную птичку-свистульку, расписанную цветами. — Таких, как ты, у меня на родине зовут принцессами. Разодевают в красивые платья и кормят вкусными пирожными.       — Что скажешь, Айше? — Лале легонько подбросила Айше на руках.       — Спасибо, — смущённо пролепетала Айше и уверенно обхватила руками птичку. — Хочу красивые платья, хочу пирожные.       — Обещаю, однажды ты с твоей матушкой приедешь ко мне. И тогда я прикажу сшить для вас самые красивые платья, и вы объедитесь пирожными вволю!       — Хочу! — расхохоталась Айше.       От детского смеха, чистого и тёплого, как солнечный свет, как морской бриз, Влад рассмеялся, а у Лале грудь сдавило тревогой. Как бы ей хотелось, чтобы всё это: Влад с подарком для дочери, сад, дворец и пение птиц — было по-настоящему. Не на землях Османской Империи, стремительно расширяющейся под мечом Мехмеда, а в маленькой Валахии, о которой Влад столько рассказывал.       Лале поставила Айше на землю и взяла за руку.       — Господарь Влад, проводите нас до дворца. Айше-хатун коварно сбежала с занятия по арифметике, чтобы порисовать в саду.       — Кого-то мне это напоминает, — усмехнулся в сторону Влад.       Лале осуждающе сощурилась:       — Для юной госпожи это непозволительно. Бедная Зара-хатун будет очень расстроена.       — Зара-хатун? — приподнял Влад брови.       Лале кивнула. Зара-хатун добровольно последовала за ней в изгнание, а вслед за ней — и Димитрис. Здесь они смогли наконец сочетаться браком, не прося позволения у ожесточившегося султана. Зара-хатун с удовольствием заняла должности наставницы Айше, а Димитрис — учителя в школе, которую Лале-хатун открыла в Бурсе.       Едва они покинули садик, на них пала тень громады дворца и слуги выстроились в ряд в ожидании приказов. Вперёд всех вышла Александра в жёстком пурпурном кафтане на белую рубаху, расшитую причудливыми узорами, как новая распорядительница дворца, и, озорно сверкнув глазами, почтительно поклонилась.       — Госпожа, Лале-хатун.       — Александра, прошу тебя, распорядись приготовить хаммам для наших гостей. А также попроси кухню, чтобы сегодня подали ужин в мои покои. На двоих. А я пока отведу Айше-хатун к Заре-хатун. Она уже заждалась.       Лале зашелестела платьем в сторону дворца, а Айше обернулась и активно замахала ладошкой Владу. Лале не смотрела, но знала: Влад украдкой махнул ей в ответ.       Когда Лале передавала дочь в заботливые руки Зары, та не удержалась и полушёпотом, на одном дыхании шепнула: «Как хорошо, что господарь Влад приехал! Вы вся сияете!» И тут же, смутившись собственной дерзости, поспешила в учебную комнату. Ошеломлённая, Лале судорожно выдохнула и почти бегом направилась в свои покои.       В покоях было пыльно и сумрачно. Служанки зажгли благовония, отгоняющие головную боль и злых духов, но виски всё равно болезненно пульсировали. Полы платья взметали пыль с мягких персидских ковров, Лале заламывала пальцы. Хотелось или кинуться в мастерскую, где под строжайшим секретом хранились её холсты, кисти, краски (без помощи Димитриса Лале бы с ума сошла здесь), или броситься на кровать и зарыдать, как девчонка, от того, что Влад пришёл, явился за ней, но слишком поздно, чтобы что-то изменить.       В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, вошли. Такой дерзостью в этом дворце обладала только Александра — остальные служанки были слишком хорошо воспитаны прежней распорядительницей. Лале обернулась. Александра принесла стопку умывальных принадлежностей, халат и большое белое полотенце, выложила их на столик под зеркалом и подмигнула:       — Пришла доложить, что господарь Влад уже отправился в хаммам. Один. Приказал своим спутникам повременить, располагаться, пройтись по Бурсе, узнать, как обстоят дела.       Лале покачала головой:       — Ты зря это затеяла, Александра. У меня плохое предчувствие.       — Милая моя, я два года наблюдаю, как ты угасаешь, как тебя даже весточки не спасают ни от Аслана, ни от Влада. Ты не получила избавления, даже когда узнала, что Мехмед восстановил Аслана в должности. Только дочь и сад стали для тебя отдушиной. Но сегодня, сегодня, Лале, клянусь, я увидела в твоих глазах то, что меня заворожило, когда мы едва познакомились. Силу и свет. Этому тирану не удалось его затоптать!       — Я не пойду к Владу.       — Ты ведь хочешь этого, Лале.       Лале коснулась стопки, которую принесла Александра, и отдёрнула руку, как от раскалённых углей.       — Если Мехмед узнает… Я боюсь, его гнев опрокинется не только на меня. Пострадает и Влад, и Аслан: он ведь будет защищать нас до последнего. Пострадаешь и ты.       — За меня не волнуйся. Я могу позаботиться и о себе, и о тебе.        Александра обхватила руки Лале. Ладони у неё были тёплыми, жёсткими — натруженными, а прикосновения — нежными, заботливыми. С улыбкой Александра погладила кожу Лале, и невесомым покалыванием хвоинок, вязкой тёплой мазью в грудь Лале просочилась жгучая уверенность, пробудилось упрямство, которое Мехмеду удалось приструнить. Были ли это магия, или просто дружеская поддержка, но Лале порывисто обняла Александру и, прижав к груди стопку вещей, направилась в бани.       Александра действительно позаботилась о Лале: у дверей в бани не стояло прислуги, всегда готовой подать фрукты и лукум (на который Лале смотреть не могла с юности), которая могла бы полюбопытствовать, почему Лале-хатун держит путь в мужские бани, куда пустила чужака. Решительным движением она распахнула резные двери и ступила в джамегах. В глубине бань плескалась вода. Лале без труда скинула с себя тяжёлое платье — справляться без помощи прислуги она привыкла — и, обмотавшись полотенцем, надела налын и шагнула на звук воды. Каждый шаг сопровождался глухим цоканьем.       Густой белый пар клубился, как утренний туман над озером, пах кедром и сандалом — далёкой холодной Валахией.       — Ты всё-таки пришла…       Вздох Влада прозвучал одновременно отовсюду, растворился в белом паре.       — Разве я могла иначе? — с усмешкой откликнулась Лале и застыла у колонны.       Влад сидел к ней спиной. Капли воды скатывались по белой коже, на которой розовели рубцы свежих ран — следы отчаянной борьбы за своё государство, за правду. Мокрые волосы сгустками тьмы по плечам. Влад ещё раз облил себя водой и, аккуратно поставив медный черпак на мраморный выступ, обернулся. Лале со смешком спряталась за колонну, словно бы и не было между ними долгих ночей, словно бы и не было дочери — словно она была ещё девочкой, невинной, наивной, счастливой.       — А разве тебе не полагается целая толпа служанок, которая будет тебя натирать до блеска? — улыбнулся Влад.       — Я прекрасно научилась справляться без них, а Падишах… Наш Падишах решил, что не стоит тратить силы девушек из его гарема на сосланную прелюбодейку. Но этом есть своё преимущество, поверь мне, — Лале взяла с подноса, где стояли мыло, масла и палочка благовоний, кесе и коснулась плеча Влада. — Могу я помочь тебе расслабиться после долгого пути?       — Большего я и желать не смею, моя Лале…       От этого обращения сердце Лале затрепетало и запело вечерним соловьём. Затаив дыхание, Лале накрыла левой рукой плечо Влада, а правой — провела кесе вдоль шрамов. Влад легонько ткнулся затылком ей в живот и прикрыл глаза.       Перебирая кончиками пальцев по распаренной, закалённой жёсткими доспехами, ветрами и сражениями коже, Лале вспоминала, как зарождалась их любовь. Как Влад кружил её в европейском танце, как среди поля мертвецов она обнимала его, и слёзы горя и ужаса тёмными пятнами отпечатывались на его рубахе, как она учила его читать на их языке в библиотеке, как они чернилами выводили на запястьях друг друга «a ta» и «al tău», как она в ночи, исколов все пальцы в кровь, заканчивала вышивать на его рубахе оберег.       Поглаживая кривые шрамы, выпуклые рубцы, Лале рвано вздыхала. Сколько Владу пришлось пройти, чтобы они снова сумели оказаться рядом— снова друг друга коснуться.       — Я ждал этого так долго…       Влад снял руку Лале с плеча и со всей нежностью, какая только могла найтись в руках и сердце воина, прижал к губам. Он одарил поцелуем каждую точку её руки: подушечки пальцев, фаланги, подупрозрачные вены на тыльной стороне ладони… Когда губы Влада коснулись запястья, Лале вздрогнула и затаила дыхание. Здесь, в полумраке хаммама, в густом пару и трепетании свеч, тонкий белый шрам — отпечаток её слабости и отчаяния, всегда прикрываемый рукавами и браслетами — был едва различим.       Но Влад его заметил.       Лале поняла это, когда хватка стала крепче — за мгновение до того, как большой палец обвел рубец и Влад поднял голову:       — Что это, Лале?       В его взгляде тревога смешалась с ужасом. Лале опустила глаза. Молчание, вероятно, было худшим ответом, однако лучшим, чем ложь, которую Влад ненавидел, или правда, за которую он возненавидел бы её.       — Лале… — не отпуская руки, Влад развернулся к Лале и погладил по предплечью. — Это сделал он?..       Лале неопределенно мотнула головой.       — Аслан писал, что по возвращении Мехмед совсем обезумел. Запер тебя. И что ты перед отъездом в Бурсу была сама не своя… Никто не знал, что он делал с тобой… Что же… Что случилось? Скажи мне правду, Лале, прошу.       Воспоминания обрушились на Лале картинами — слишком яркими фрагментами ее жизни, которые она ни за что бы не стала запечатлевать ни угольными штрихами, ни масляными мазками, ни акварельными пятнами. Она отступила от Влада и обняла себя за плечи. В горло вонзились шипы боли, ужаса, отчаяния.       Лале повращала запястьем. Тонкая неровная полоска шрама казалась полупрозрачной, восковой.       — Это сделала я, — шепнула Лале и разъярённо потёрла кожу. — Когда родилась Айше, в Мехмеда как шайтан вселился. Мои покои стали моей темницей. Я видела свет, но не чувствовала его. Никому, кроме Мехмеда и немой служанки, которую он привёз из последнего похода, нельзя было туда входить. Даже нашу дочь мне было запрещено видеть… У меня забрали бумагу, чернила — всё, чем я могла бы рисовать. Лишь изредка приносили книги из библиотеки. Но для этого мне приходилось… Умолять.       Влад побледнел. Тени под глазами, тонкая лиловая вена на лбу, аккуратно подбритая щетина — всё проступило чёткими тонкими чернильными штрихами. Он ничего не спросил, но Лале прочитала этот вопрос в лихорадочно заметавшемся по хаммаму взгляде.       — Нет… — мотнула она головой. — Он… Он не хотел меня касаться после того, как я отдалась… «Валашскому шакалу». Однако… Иногда он был не слишком доволен наложницами, которых ему присылали, и тогда напоминал, что я ему законная супруга…       Лале покусала губу, вспоминая своё бессилие перед прикосновениями Мехмеда, вкрадчивыми и умелыми: его учили этому, учили очаровывать, покорять, подчинять женщин, а Лале никто не научил, как заставить тело воспротивиться этому.       Влад шумно засопел, руки его сжались в кулаки, так что костяшки побелели.       — Обычно он приходил за другим. Он разговаривал. Спрашивал редко, в основном говорил. Читал свои стихи, обсуждал книги и рассказывал. О тебе. О том, кто и где тебя ранил. О том, куда он отправил Аслана. О том, как растёт наша дочь… О том, что он видел её первые шаги…       Дыхание сорвалось.       Мехмед не был похож на Явуза-пашу: он не причинял физической боли, но тогда, в заточении, Лале думала, лучше бы Мехмед ударил её. Так она ощутила бы себя живой. Но его касания были осторожными, невесомыми, скользящими. Он опалял дыханием ухо, рассказывая о том, как завоёвывал Константинополь, как учатся дети в открытой ею школе, как кормилица заботится о дочери Валашского шакала, как он воспитывает Айше как свою собственную дочь!..       Обжигая кожу невесомыми касаниями, он разодевал её в тончайшие ткани, расписанные искуснейшими узорами, дарил ей изысканные драгоценности, прекраснейшие платья и через немую служанку передавал, в каком хочет видеть её вечером.       Поначалу Лале сопротивлялась, и тогда Мехмед уходил, не вымолвив ни слова. Меньше чем через месяц Лале начала задыхаться в тишине и одиночестве, и ей пришлось подчиниться.       Лале стала рабой Мехмеда: делала, что велит он; умоляла его, как требовал он; читала, что хотел он; ела, что решил он. И за эту покорность он иногда даже разрешал ей увидеться с дочерью, подержать её на руках, вдохнуть её запах.       Не желавшая никогда принадлежать Мехмеду, Лале стала его вещью, его трофеем, которым он гордился не меньше, чем Константинополем, быстро давшимся ему в руки.       А Мехмед стал её властителем — её миром.       — Однажды я стала себе противна. Влад, я готовилась к очередному вечеру, просто чтобы слышать хоть чей-то голос, и не смогла посмотреть на своё отражение. И тогда я разбила зеркало.       Лале снова развернула запястье к свету, и Влад, дрожащими руками обхватив его, прижался к шраму лбом.       Горячая капля сорвалась с ресниц и стекла по щеке. Голос задрожал.       — Я никому не говорила об этом. Вы всегда помогали мне найти свет даже в самые тёмные, в самые тяжёлые времена. Я знаю, вы бы меня возненавидели за это. Но вас не было рядом. Мехмед позаботился о том, чтобы ни Аслан, ни Александра, ни даже Шахи-хатун, и уж тем более ты не могли проникнуть ко мне. Мехмед в тот вечер пришёл раньше… — Лале прикрыла глаза, переводя дыхание. — Когда я открыла глаза и поняла, что жива, я возненавидела себя за это, Влад. За то, что совершила, и за то, что это не получилось совершить. Не знаю, что видел Мехмед, что он подумал, но после этого меня переселили в покои побольше, которые я делила с Айше и её кормилицей. Мехмед больше не приходил, а после и вовсе сослал сюда.       — Моя Лале, — хрипло простонал Влад, его слёзы обожгли кожу. — Прости меня, Лале… Я не должен был оставлять тебя во дворце. Но я не мог позволить тебе скитаться бесприютно по миру, где тебя ждала опасность.       — Это не твоя вина, — прошептала Лале и погладила его по макушке.       Молчаливые слёзы хлынули из глаз.       Это была лишь её вина, лишь её ошибка — расплата за то, что когда-то, будучи наивной девочкой, она поверила, что шехзаде исправился, что примет её дружбу, не возжелает заполучить её, как женщину, как трофей. Расплата за глупость и слабость: за то, что позволяла Мехмеду приближаться, целовать её; за то, что позволяла дрожи в коленяхи жару в теле заглушать разум и сердце. Расплата за то, что она решила, будто бы дорогие подарки, письма с изящным языком, горячие прикосновения — это всего лишь наваждение или жест уважения. За то, что подумала, будто не время говорить о помолвке с Владом: умер султан Мурад, Мехмед едва взошёл на трон, странных обстоятельствах погиб его маленький брат, а Влад продолжал бороться с предателями на Родине.       За то, что не сбежала, когда во время прогулки по саду Мехмед привёл её в домик своей матери, где их сочетали браком.       — Прости меня, Влад… Я ошибалась, так глубоко ошибалась, когда доверилась Мехмеду. С того самого дня, как вы спасли меня, им двигало только желание овладеть мной. И только из-за меня ему это удалось.       — Не говори так, Лале. Ты — свет.       — Какой свет, Влад? — коротко рассмеялась Лале, путаясь пальцами в мокрых прядях. — Я живу во грехе. Я жена собственного брата. Я совершила прелюбодеяние и в этом прелюбодеянии родила дочь. Я пыталась лишить себя жизни.       — Моя Лале, — Влад поднял голову и большим пальцем смахнул с её щеки слезу. — Все грехи — на мне. Ты же херувим, ты ангел, спустившийся к нам, чтобы подарить исцеление искалеченным душам. Ты роза, что расцвела на пепелище. Ты моя жизнь, Лале. И я клянусь, за каждую твою слезинку Мехмед поплатится. Жестоко поплатится. Только прости меня за то, что пришлось тебе пережить.       — Теперь ты здесь, Влад. Этого достаточно.       Лале смахнула слёзы, неровно улыбнулась и прижалась к нему, дрожа, как раненая, испуганная лань.       Едва сгустились сумерки, дворец затих, в покоях зажгли благовония и свечи, на стенах вспыхнули факелы, Лале в покои подали ужин на двоих. Александра и здесь расстаралась и отправила служанок, регулярно отсылающих Мехмеду записки, подальше. Поэтому Влад вошёл без стука, а Лале, надевающая перед зеркалом серьги, которые он прислал ей из первого похода, от неожиданности вздрогнула.       — Не думала, что ты придёшь так скоро, — улыбнулась Лале.       Ни следа не осталось на их лицах от боли и отчаяния, что звучало, проливалось слезами, испарялось и таяло в благоуханном дыме хаммама.       — Не мог дождаться, чтобы увидеть тебя, — пожал Влад плечами и невесомым касанием заправил локон ей за ухо. — Ты, я, ужин на двоих. Так я могу поверить, что оказался дома.       — Для дома здесь не хватает Аслана, — пожала плечами Лале и, погладив пальцы Влада, переплела их со своими. — Пойдём. Александра позаботилась, чтобы сегодня нам подали Валашские блюда.       Они устроились на подушках вокруг низкого столика. Шуршание дров в камине и листвы за окном в тишине звучало отчётливее, и накрывало их мягким теплом. В тёплом свете черты лица Влада стали плавнее и Лале старалась запомнить его таким — мягким, расслабленным, весёлым, чтобы потом, когда Влад покинет её, к тем портретам, что она написала украдкой и против закона, написать их семейный портрет.       — Кстати, про Аслана. Как он? Ты ведь знаешь, он не привык жаловаться.       Лале кивнула:       — Да. Мехмед вернул его на должность главы янычар, очевидно, опасаясь бунта. Он — образец для других янычар, ведь он так предан Османской Империи, что даже отказался от предложения Искандера.       — Они и об этом знают?       — И да, и нет, — неопределённо повела плечом Лале. — Но даже слухов об этом достаточно.       — Значит, шанс есть, — заключил Влад, отламывая кусочек хлеба.       Лале приподняла брови в немом вопросе. Влад с тяжёлым вздохом отодвинул от себя опустевшую тарелку из-под мяса и посмотрел на Лале в упор:       — Я приехал прежде всего сюда не просто чтобы увидеть тебя и нашу дочь. Я приехал забрать вас домой.       С грохотом вилка свалилась в тарелку из дрогнувших пальцев. Жар окатил Лале с головы до ног. Она часто-часто заморгала и положила руку на грудь. Дыхание сбилось, сердце испуганно ударилось в рёбра.       — Как?.. — выдохнула она.       — Я выдвину Мехмеду условие: Валахия подчинится Османской Империи, но только в том случае, если он позволит мне забрать тебя и Айше.       С горестной усмешкой Лале покачала головой и поддела вилкой овощи:       — Мехмед не станет разводиться со мной.       — Лале, этот брак не имеет значения. Кроме тех, кто заключал никах, никто не знает, что ты его законная жена. Да и он был заключён без твоего желания. Мы уедем ко мне на родину, и там поженимся со всеми торжествами, ты станешь господаркой. А если Мехмед воспротивится… Аслан обещал помочь.       — Мехмед…       — Будет вынужден подчиниться. — Влад решительно поднялся из-за столика и протянул ей руку. — Ты веришь мне, Лале?       Лале прокрутила серебряное кольцо на безымянном пальце и взглянула на Влада снизу вверх. На все его вопросы, на всего его покаяния, у неё находился только один ответ:       — Я люблю тебя, Влад.       А это гораздо больше, гораздо сильнее, чем вера.       Гораздо сильнее всего, что только ни есть на свете.       Опершись на протянутую ладонь, Лале поднялась. И тяжёлая диадема — знак супруги, знак матери, знак женщины — впервые за долгое время показалась невесомой. Лале сжала пальцы Влада и подступила к нему вплотную. Под ладонью, за чёрным бархатом кафтана, уцелевшее в битвах, в душевных терзаниях, пережившее сложный выбор и потери, неровно и гулко билось сердце. Не отводя от Лале восхищённого взгляда, Влад вновь поцеловал ей руку.       И на этот раз в этом жесте было поровну и уважения, и почитания — и любви. Костяшками пальцев Лале очертила подбородок Влада, погладила скулы. Привстав на носочки, заглянула в глубину глаз — нырнула туда, как в морскую пучину, и шепнула:       — Будешь сегодня со мной?       — Я буду с тобой…       «Всегда…» — последнее слово Лале поймала губами. Терпкое и честное, как вино, оно оказалось дурманнее его и целительнее отвара, а поцелуй — нужнее воздуха и слаще воды.       Лале прижалась к Владу, желая раствориться в нём, сгореть в чистейшем огне этого чувства, который терзал её в разлуке, который рассеял тьму, душившую её ночами, который согревал сильнее, чем каминное пламя, чем воздуховод во дворце.       Под пальцами Влада из петельки вынырнула одна пуговица, другая. Он выпускал на свободу пряди, собранные в тугую причёску, он снимал с неё холодные бездушные драгоценности — подарки Мехмеда, которые ей причиталось носить, — оставив лишь серьги и кольцо своей матери.       Слой за слоем, Влад избавлял Лале не от одеяния — слой за слоем он выпутывал её из отчаяния, страха, сожаления, ненависти, в которые её с таким удовольствием разодел Мехмед.       И когда наконец платье, тёмное, как ночь, в которую они венчали друг друга венками, и синее, как вода, что стала свидетельницей их клятв, соскользнуло на пол, Лале, в белом полупрозрачном нижнем платье, взмыла в воздух в крепких руках Влада и доверительно прижалась к его щеке лбом.       Влад уложил её на кровать и, быстро скинув одежду, навис над ней. Его пальцы касались её бровей и губ, обводили по контуру скулы и подбородок, словно Влад запоминал каждое пятнышко, каждую родинку, чтобы потом в точности написать её портрет — или историю о ней.       Это будет история о семье? О власти? О господарстве? Или о любви?       — Наша история будет прекрасной, — выдохнула Лале, подаваясь навстречу лёгким, бархатно-мягким касаниям Влада, от которых тело млело и плавилось, как свеча.       А он вдруг остановился. Невесомая лямка платья холодком соскользнула с плеча, и Влад, поглаживая его, сдвинул брови:       — Что? Что ты сказала?       Лале хихикнула: румяный, взволнованный, Влад изо всех сил старался выглядеть серьёзным, как будто читал книгу, — и тут же в смущении помотала головой. Она и не заметила, как мысли сорвались с её губ наяву. Обхватив ладонями лицо Влада, Лале коснулась лбом его лба и прошептала:       — Это неважно. Так, пустяк. Глупости.       — Всё, что ты говоришь, — важно, — улыбнулся Влад, пропуская длинные пряди сквозь пальцы. — И вовсе не глупости.       — Я просто… Задумалась, какой станет наша история… После всего?       Лале вгляделась него почти не дыша. Влад тихо рассмеялся:       — Ничего не изменилось, Лале. Всё то же долго и счастливо.       Разметав её волосы по подушкам, Влад поцеловал Лале без колебаний. И это было честнее любого ответа: это была точка — начало многоточия.       Лале приподнялась на локтях и дёрнула за золотистую верёвку, стягивавшую тяжёлую ткань балдахина. Он сомкнулся, отделяя их от равнодушного подрагивания жёлтых свечей — от всего мира.       В пурпурном мерцании полупрозрачной ткани, в ароматах лаванды и мёда этой ночью на мягких простынях их осталось только двое — и тогда Лале отдала себя Владу полностью. Их тёмные силуэты, перетекая друг в друга, растворялись в гаснущем пламени свечей.       Лале водила носом вдоль зеленоватой вены и неровно и коротко выдыхала в кожу, покрываясь мурашками, а Влад вдыхал запах её волос и жадными, быстрыми, как стрелы, поцелуями вытравливал яд, что травил сердце все годы.       Здесь, сейчас — и навечно — Лале становилась с Владом единым целым.       И не было в мире ничего важнее, ничего правильнее, чем это.       Разомлевшие и утомлённые, они упали на подушки. Влад решительно притянул Лале к себе и чмокнул в макушку:       — Мне так не хочется с тобой расставаться, моя Лале.       — Твоя… — улыбнулась Лале, вырисовывая пальцем невидимые узоры-обереги на часто вздымающейся груди Влада. — Я твоя, Влад. И пока есть ты, я всегда буду тоже.       — Хорошо бы… — Влад погладил её по плечу и шепнул: — Спи, а я постерегу твой сон.       Лале едва коснулась губами щеки Влада — усталость накрыла её тёплым тяжёлым одеялом — и смежила веки.       За темнотой и усталостью пришёл сон.       Вокруг Лале вновь шелестел лес, но не тот, что встречал её во снах в Эдирне: здесь не было тумана, не было пугающе чёрных острых ветвей. Здесь была кровь.       Лале вздрогнула и огляделась. Она стояла совершенно одна посреди широкой конной дороги, в белой рубахе, на которой ржавыми пятнами застыли кровавые разводы. А к босым ногам подступала тёплая, вязкая кровь. Лале вскрикнула и попятилась — звук поглотила тишина.       Сердце часто-часто стучало, дрожь в ногах приказывала: бежать. Но Лале застыла на месте, не в силах пошевелиться. Впереди вдруг возникла абсолютно чёрная тень и взмахнула рукой. Лале дёрнулась — и смогла сделать шаг.       Она побежала. Кровь и камни обжигали пятки, как раскалённые угли, заставляя бежать всё быстрее и быстрее. Недвижимая и неразличимая, как закутанная в прозрачную ткань, прежде тень вдруг стала принимать чёткие очертания.       Чёрный кафтан с золотой вышивкой. Меч с рукоятью в виде головы льва. Чёрная щетина. Прямой нос. И глаза — сожжённые дотла угли, полные кромешной тьмы.       — Нет! Нет-нет-нет!       Лале попыталась остановиться, повернуть, но дорога сама пронесла её вперёд.       В руки султана Мехмеда.       Лале рухнула в них подстреленной ланью.       Всё вокруг накрыл кровавый туман.       — Не смей умирать, Лале! — крикнул Мехмед.       Она бы и хотела сказать, что живее всех живых, что её жизнь теперь принадлежит ей, но онемела. Смотрела на стремительно сгущающийся багровый сумрак и холодела от ужаса. Из полутьмы вышла фигура. Серебристая полумаска посла, желавшего купить красивую душу Лале за свободу после никаха, сияла, как полная луна.       Ладонь в перчатке по-свойски опустилась на плечо султана и сжала его:       — Она сделала свой выбор. Освободив его, она освободила вас. Теперь вы можете уничтожить того, кто её забрал.       Мехмед скрипнул зубами и, прижав Лале к себе, взревел раненым хищником.       И всё утонуло в его ярости.       Лале летела во тьме, и слышала лязг клинков, стоны раненых и нечеловеческий вой, полный такой боли, что слёзы резали глаза. Слышала молитвы, слышала причитания, слышала проклятия. А ещё слышала шёпот: «Красивая душа, светлая душа. Светлая душа, красивая душа. Красивая душа, светлая душа».       Лале жмурилась, мотала головой — и вдруг всё остановилось. В черноте проступили очертания замка. Лале не знала, как выглядит замок Влада, но представляла себе Валашский замок именно таким: неприступным, серым, каменным, окутанным желтоватой листвой, как листами бумаги.       Лале огляделась и охнула, прижимая ладони к губам.       Пространство дрожало, искажалось, превращаясь то в замок, то в подземелье, то пепелище, то в поле боя, то в их маленький домик в Эдирне — неизменным оставался лишь Влад. Его лицо исказила ярость, глаза пламенели кроваво-красным, за спиной его развернулись перепончатые крылья, а вокруг стелилась дымчатая, холодная, колючая тьма.       — Влад! — позвала его Лале, срывая голос.       Влад дёрнулся ей навстречу, и Лале увидела цепи, такие же сияющие, как маска посла, уходящие глубоко под землю.       — Влад! — крикнула Лале вновь.       Влад взревел не по-человечески, и тьма объяла его тёмным облаком. А когда расступилась — он не был похож на себя. Не осталось света в его глазах, не осталось шрамов на теле — его тело посерело, потеряло жизнь.       — Влад! — охнула Лале и шагнула к нему навстречу.       Под ногами задребезжала земля, желая не то поглотить Лале, не то выбросить прочь — Лале держалась и шла. Влад рвался прочь из цепей, ослеплённый яростью и злобой, в которых утопил сам себя. От его тьмы клоки вздыбливались, даже взлетали вверх, но Лале упрямо шла к Владу. Иногда не шла — парила, ступала по воздуху.       И когда она приблизилась, в чудовищных, пугающих глазах Влада сверкнуло узнавание, едва различимое, полупрозрачное, как слеза.       — Это я, Влад…       Лале поглядела на Влада и положила ладонь на серую, словно выточенную из холодного безжизненного камня, грудь.       Сердце Влада не билось. Пронзённое, словно ядовитым клинком, болью и отчаянием, оно застыло в вечной агонии.       Лале вздрогнула, отдёрнула руку — и проснулась.       В резных створках окна мерцало лиловое предрассветное небо. Лале отдёрнула штору балдахина, пропуская свет на кровать. Влад поморщился и фыркнул, как лесной зверь. Лале погладила его по голове:       — Влад, скоро рассвет. Пора собираться, пока нас никто не увидел, иначе Мехмед пришлёт за мной раньше, чем ты до него доедешь.       — Пусть только попробует, — прокряхтел Влад и, усевшись на край кровати, растёр ладонями лицо. — Ты плакала во сне. Что тебе снилось?       Лале прижала к груди платье, которое подобрала с пола, посмотрела в лицо Владу и качнула головой: то был лишь сон — к реальности он не имел никакого отношения. Посла Мехмед давным-давно должен был отправить в свои края, Лале ни за что не окажется в руках Мехмеда снова — а Влад уж точно никогда не превратится в подобное чудовище, о которых она знала разве что от призрака Хасана. Поэтому Лале отмахнулась:       — Всего понемногу. Сейчас и не упомнить.       Они помогли друг другу собраться. Александра уже ждала их у дверей. С сестринской любовью она поочерёдно обняла обоих и сообщила, что лошади Влада уже заложены, а спутники ждут его, чтобы отправиться в путь.       Значит, настала пора прощаться. Сердце Лале сжалось: ей так хотелось отсрочить это мгновение расставания, потому что за ним встречи не последовало бы. Проснувшись, Лале осознала это так же отчётливо, как и то, что уже рассвет, и как бы она ни старалась избежать этой мысли, та возвращалась снова и снова, отдаваясь пульсацией в висках, дрожью в слабеющих пальцах, тянущей болью под сердцем.       — Я хочу попрощаться с Айше, можно? — обернулся к Лале Влад.       Лале кивнула: Влад был в своём праве. И даже если бы он не спросил об этом, она бы предложила сама.       Айше спала в соседних покоях. Обычно Лале спала здесь вместе с ней, а в больших покоях проводила досуг, но сегодня Айше пришлось засыпать без мамы. Александра сама пела ей колыбельные, пока она не уснула. И сейчас Айше, сжимая подушку маленькими руками, размеренно и глубоко дышала, лишь изредка смешно, как-то по-кроличьи подёргивая носиком.       — Такая красавица…       Влад присел на одно колено и погладил Айше по голове. Его огромная мозолистая ладонь была ладонью отца, который будет оберегать свою дочь любой ценой. Лале присела рядом и положила голову на его плечо.       — Всегда бы сидел вот так, — шепнул Влад. — Но надо ехать.       Влад поправил сползшее одеяло Айше и вышел из покоев. Лале беззвучно прикрыла за ними дверь.       Лошадей подали к главному входу во дворец, и они, сверкая иссиня-чёрным, вороновым окрасом в лучах восходящего солнца, уже нетерпеливо били копытами. Спутники Влада уже оседлали своих коней и, подбоченившись, свысока смотрели на своего господаря.       Лале остановилась у ворот: дальше ей путь был запрещён. Немногословные янычары в чёрных одеждах без колебаний обнажат сабли, если только она решит рискнуть. Заложив руки за спину, Влад оглядел их и цыкнул:       — Султан Мехмед, кажется, забыл, что ты такой же член династии, как он. И что это тебя почтенный султан Мурад поселил во дворце, пока он рос вдали от него.       — Думаю, как раз не забыл.       — Мелочность, не достойная правителя.       Влад покачал головой и развернулся к ней.       — Я не прощаюсь, Лале. Я вернусь, и мы поедем домой. Все вместе.       Губы Лале предательски дрогнули. «Это всё в последний раз», — промелькнуло в сознании, и Лале вцепилась в пальцы Влада влажными трясущимися руками.       — Влад! Влад! Послушай меня, любимый. Обещай, что бы ни случилось, ты не отвернёшься от света, не поддашься искушениям тьмы.       — О чём ты, Лале?       — Я… Просто пообещай, Влад. Если вдруг что-то случится, продолжай жить. Жить так, как жил бы, если бы ничего не случилось. Пообещай мне.       — Лале, ничего не случится, поверь мне. Я выдвину Мехмеду такие условия, что он сам предложит мне вернуться за тобой.       — Влад! Обещай…       Заржали кони. Один из спутников каркнул что-то по-румынски, Влад мотнул головой и быстро поцеловал Лале в лоб:       — Всё будет хорошо. Мы не прощаемся. Мне пора.       — Влад…       Его руки выскользнули из её хватки. Камушки захрустели под решительными быстрыми шагами. Перед воротами Влад обернулся, и в тени, брошенной на него случайным облаком, Лале померещился чудовищный образ из сна.       Влад её не услышал.       Поперёк горла встал ком, и Лале сдавила пальцы до боли. Думала об Айше, о сладости проведённой ночи, о будущем, которое прочил Влад, как о настоящем — только бы не думать о сне, который утренним холодком скользил вдоль позвоночника.       О сне, который непременно сбудется.        Когда силуэт Влада со спутниками скрылся из виду, Лале обернулась к Александре. Её голос не дрогнул, её губы не исказились ни в усмешке, ни в отчаянии, когда она сказала:       — У меня к тебе будет одна просьба, Александра. Достань для меня яд. Безболезненный. Мягкий. Быстрый. Чтобы у меня было право на последнее слово, но ни у одного лекаря не было шанса меня исцелить.       Александра побледнела:       — Лале! Что ты…       — Это была наша последняя встреча, Александра. Мехмед не отдаст меня Владу. Я не знаю, что он задумает, но он сделает всё, чтобы я осталась в его руках. Иначе — он знает — Влад пойдёт на него войной.       — А как же Айше?       — Айше — часть династии Османов. Нравится это Мехмеду или нет, но он не имеет права коснуться её. Да и не станет… Его ярость направлена исключительно на меня — на нас. И он не успокоится, пока не станет управлять нами.       — Ты не можешь знать наверняка, Лале!       Александра обхватила руки Лале и прижала к груди в умоляющем жесте. Лале вздохнула:       — Мне был сон.       Взгляд Александры помутился, она покачнулась, вгляделась мимо Лале, куда-то далеко, вглубь лет, событий, людей — и отшатнулась от неё, вытирая каплю пота, проступившую на виске. Губы её едва шевельнулись:       — Лале…       — Всё в порядке. Это моя ошибка. Я была слишком легкомысленна в юности, мне за это и платить.       — Всё может измениться!       — Может. Поэтому я прошу тебя просто достать для меня яд. Чтобы, когда… Если настанет такой час, я освободила и тебя, и Аслана, и Влада. И себя…       Обняв себя за плечи, Лале посмотрела вдаль. Бежевые камни дворцовых стен казались прозрачными на золотистом рассветном свете. Персиковые деревья над тёмно-зелёной изгородью шелестели листвой, и ей казалось, они, как и её душа, плачут о том, что ещё не сбылось, но неотвратимо надвигается на неё, как буря в Средиземном море.       Влад напомнил Лале, кто она такая: член правящей династии Османов, дочь Айше-хатун, самой светлой и искренней женщины во всём дворце Эдирне, любимая племянница покойного султана Мурада, девочка, чьё вмешательство позволило мальчикам и девочкам обучаться совместно, девушка, что помогла найти путь заблудшим душам, женщина, что родила любимому мужчине прекрасную дочь.       Лале вновь подняла голову — и больше не преклонит её ни перед кем.       Даже если ради этого придётся выпить яд.