КОШМАР

⚠️ ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ⚠️ ЭТА РАБОТА НЕ РОМАНТИЗИРУЕТ, НЕ ПРОПАГАНДИРУЕТ И НЕ ОДОБРЯЕТ ПОДОБНЫЕ ТЕМЫ. Данная история написана исключительно в ознакомительных целях, чтобы показать, насколько это ужасно, насколько это ломает человека и какие страшные последствия это несёт. ЛЮБЫЕ ДЕЙСТВИЯ, ОПИСАННЫЕ В ЭТОЙ ИСТОРИИ, ЯВЛЯЮТСЯ ПРЕСТУПНЫМИ И НЕ ДОПУСТИМЫМИ В РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ. Это не романтизация, не оправдание — это история о боли, страхе и выживании. Сюжет охватывает разные периоды времени, показывая развитие персонажа и последствия того, что произошло. ЕСЛИ ВАС ТРИГГЕРЯТ ПОДОБНЫЕ ТЕМЫ — БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ДАЛЬНЕЙШЕЕ ЧТЕНИЕ МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ СИЛЬНЫЕ ЭМОЦИИ. *** Шум. Шум накрывания столов и праздничная заводная, веселая музыка, пение аниматронных зверей на радость маленьким детям, оставались где-то за толстыми стенами пиццерии, когда Элисса, с привычным безэмоциональным выражением лица, зашла в мастерскую, где были части голов аниматроников, детали и микросхемы, а также… старый аниматронный костюм первых моделей золотых маскотов пиццерии. И стол… Который знал больше, чем должен был. Закрыв дверь, юная девушка сняла с себя ремень тёмно-синего чехла для гитары и, расстегнув его, потянув за молнию, вытащила изнутри светло-голубую гитару с панковскими наклейками и надписями с нецензурными словами. Забравшись на привычный металлический стол для ремонта и работы, девушка расположила руки так, чтобы пальцы лежали на струнах, а голова на мягкой аниматронной голове какой-то из моделей Фредди, на которую, если честно, ей было глубоко плевать. Её ноги свисали со стола так же, как и в тот день, когда её мир, наполненный сахарной ватой, смехом и игрушками, разбился, как фарфоровая кукла, которой дали слишком много свободы, оставляя после себя только пустоту и осколки когда-то счастливого детства. «Я поймана твоими ожиданиями, Ты хочешь, чтобы я жила твоей мечтой…» Слова, обычно слезливой песни, зазвучали, её мелодичный, мягкий, голос лился по старой комнате, словно запираясь в ней, как в музыкальной шкатулке, которую давно никто не открывал, не слушал, лишь наслаждался её красотой на столике, не заботясь о том, что чувствует фигурка внутри. «Но я приношу тебе столько разочарований, А ты думаешь, что желаешь мне только лучшего…» — Элли~, зайчонок~, — шепчет такой знакомый, приятный и тёплый голос с британским акцентом, прямиком на её ушко. Элли сидит у него на руках, прямо на коленях, и смотрит вверх, её лицо сияет мягкой улыбкой в ожидании подарка на день рождения, который обещал ей дядя Уильям. Его голос глубокий, томный и нежный, но его руки не такие, как раньше. Они задерживаются на коже чуть дольше. Они двигаются чуть медленнее. Что-то не так. Элли вздрагивает, ощущая его прикосновения. Почему так тепло? Почему теперь он обнимает крепче, не давая ей просто встать? Она не понимает. Ей не нравится. «Ты хотел бы, чтобы я проявляла больше интереса, Чтобы на моём лице сияла широкая улыбка…» Слёзы, горячие слёзы, что стекают по личику Элли, пока фигура, которая казалась ей близкой, которая должна была любить, защищать, оберегать… ломает её доверие. Элли боится. Она не понимает, почему он прикасается так странно. Почему его движения причиняют боль. — Ну-ну~, — рука Уильяма вытирает слезинки с веснушчатого лица ребёнка. — Не плачь, зайчонок, — он приближается вплотную. — Посмотри на меня, милая. Посмотри на меня сейчас же. Голос мужчины становится грубее, жёстче. Элли дрожит. В её глазах нет ничего, кроме боли, страха и непонимания. Она думает, что если она будет хорошей, что если будет слушать его, что если сделает всё, что он говорит… …то он перестанет. Правда же? «Чтобы я была той маленькой принцессой во всём… розовом, Но я больше не такой ребёнок… по твоей вине…» На полу лежит её светло-розовое праздничное платье. Оно больше не выглядит праздничным. Маленькие белые пуговки валяются по полу мастерской, словно россыпь кондитерской стружки на праздничном торте. Торт. Конечно. Сегодня её день рождения. Праздник, который теперь никогда не будет для неё счастливым. Афтон проводит пальцами по ткани нового платья. Аккуратно. Осторожно. С такой же нежностью, с какой он обычно проводил пальцами по аниматроникам, прежде чем отправить их работать. Как тогда, когда говорил, что она особенная. — Такое красивое, такое мягкое… Голос ласковый. Точно такой же, каким он когда-то успокаивал её, когда она падала и разбивала коленки. Но теперь в нём слышится другое. Что-то неправильное. Что-то, от чего к горлу подступает тошнота. Что-то, от чего хочется стереть себя до пустоты. " — Эта буря назревает внутри меня. Ты не видишь, что наши миры сталкиваются?» Поймав её за руку в коридоре, Афтон прижимает хрупкое девьяче тело к себе, обнимая её талию, отмечая, что для своих лет она заметно исхудала. — Тебе стоит больше кушать, — Общупывая её словно знойный ветер цветы, руки его останавливаются ниже. — совсем нечего не осталась от моей малышки… — Его голос разочарованный, хмурый, и низкий, от чего Элли напрягается. Боится. — П..пр..прости… — Говорит она тихо, судорожно вдыхая ноздрями от страха воздух. Понимая, что в попытках избавиться от лишнего веса, и тем самым, спасти себя от школьных издевок за внешний вид, и странные пятна на теле от пубертатного периода, навлекла на себя проблемы побольше, в виде его гнева. Он целует её щеки, его никогда не смущало её новые пятна на веснушках, с собственнический нежностью трепет её по волосах, запуская в них пальцы, её волосы длинные, кудрявые, и такие мягкие словно сахарная вата, такие сладкие как и она сама. Он продвигается дальше, мягче, нижнее, не потому что заботится, потому что знает, что если она расслабиться, будет куда меньше проблем после. Добравшись до своей цели, его рука останавливается, его пальцы касаются чего то слишком теплого и… пугающе тягучего. Он отстраняется, смотрит на свои пальцы, видит, понимает, собственническая улыбка озаряется на его губах. Кровь. Она растёт. Она становиться взрослее. Все ближе к нему. «Становится трудно дышать, Чувствуется боль внутри» Видя свою кровь на его пальцах она пугается, пугается что в её глазах застывает паника. Что с ней? Она ранена? Она больна? Элли совершено не понимает ничего, она совершенно ничего не знает о своем организме, ей некому было рассказать после развода родителей. А Уильям, о нет, он не собирается ей ничего рассказывать, ему нравится наблюдать, как она учится, как становится послушнее, и как боится, страх в её глазах, боль от того она загнана в ловушку, дрожь в её теле каждый раз когда он добивается своего, она понимает то же что и он, ей НЕКУДА дется от него. Элли в панике смотрит на него, её руки дрожат, в низу живота болит и ноет, она не понимает, что с ней происходит? — Я…я...умираю? Он тихо смеётся, умиляясь с её наивности. — Нет, ты растешь. И это становится последним что она слышит от него, он просто убирая пальцы отступает назад, открывая ей возможность к выходу. Она поймёт все со временем, со временем Элли научится быть девушкой для него, он уверен, она разбирется сама, а больше, а больше ему и не нужно. «Просто позволь мне быть той, Кто я есть, Это то, что ты должен понять, И я очень надеюсь, что вся эта боль уйдёт. Она мучает меня, Я не могу вырваться, Я плачу и плачу, но мне не выбраться из Немых криков» — Повтори, — Грубое, прямое, резкое и такое ненавистное за десять лет, приказы, его приказы. Уильям взял в руки её отрезные кудрявые волосы, вернее то, что осталось с тех пор, как она отрезала их почти по подбородок. — ЭТО ЧТО такое Я У ТЕБЯ СПРАШИВАЮ?! Элли хмурится от высоты его крика, его голос бьёт по её ушам. Она знала что так будет. Она знала. Она знала, что он будет зол. Она знала, что он не простит ей этого. Он любил её волосы. Любил сжимать их, когда напоминал ей, кому она принадлежит. Но даже страх перед его гневом не мог задушить то, что ещё жило внутри неё. Надежда на спасение. Надежда на то, что она сможет не погаснуть и остаться собой, не смотря на тьму в которую он её загоняет с каждым годом все больше и больше. — Я…я хотела… Её голос ужасно дрожит, она понимает, что всё, что она сейчас скажет, вызовет только негативную реакцию. — ЧТО?! Его голос режет воздух. Она замирает. Останавливается. Как листок на ветру, который больше не колышется. — Ты. хотела. ЧТО?! Уильям ждёт, он требует её ответа немедленно, не понимает, что пугает ту, которую обожает. — Хотела покрасить их… — Наконец признается Элли. — хотела изменить… На её глаза собираются слезы, оно горячими каплями стекают по её коже. Афтон думает, смотрит, протягивает руку, чтобы собрать пальцами её слезы, убрать этот дефект с её лица, ему надоело, что она вечно плачет, он не хочет видеть её слёз вообще. Он устал от её слёз. Она не должна плакать. Она должна улыбаться. Она должна радоваться. Она должна любить. Она должна любить ЕГО. «Скажи мне, почему ты на меня так давишь?» — Хотела изменений? Его голос, тихий, холодный, до странности мягкий. — Хорошо. Элли замирает. Хорошо? Он сказал… хорошо? Это сон?.. — Ты… ты разрешаешь?.. — Спрашивает, пугливо, не веря в то, что слышит. На губах появляется ухмылка, она понимает — нет, у него есть свой план на её внешность. — Разрешаю Но Элли не успевает радоваться, как он вновь возглавляет контроль над ней и её решениями. — Покрасить говоришь?.. Он задумчиво хмыкает, проводя пальцами по её волосам. Он знает, какой цвет он хочет. Он уже решил. Он не спросит её. Он никогда не спрашивал. И никогда не будет. Её желания не имеют никакого значения. «Каждый день ты обижаешь меня. Вот почему мне так одиноко, Когда ты крепко меня обнимаешь.» Обычный день. Ничем не примечательный. — Развернись. Она подчиняется. Не задумываясь. Как сломанный кукольный механизм, который срабатывает по команде. — Что с твоим личиком, зайчонок? Разве ты не рада? Голос — слишком мягкий. Слишком липкий. Как сахарная вата на палочке, что намертво прилипает к пальцам. Она дрожит. Но делает, как сказано. Приказы… — Глубже, милая. Запах металла режет дыхание. Она пытается не задыхаться. Словно рыба на берегу. Треснувший фарфор. Словно кукла в небрежных руках. Она знает — сопротивляться бесполезно. Но… А если…? — Не смей! Голос хлещет, как кнут. Внутри всё сжимается. Она совершила ошибку. Опять. — Ещё раз посмеешь, выбью. Не угроза. Факт. Шрамы на спине ноют, как призраки прошлого, напоминая: Он не позволит ей играть с ним. Она — не человек. Она — его вещь. Он отпускает её. Рука грубо сжимает лицо. Пальцы вдавливаются в кожу, как в пластилин. — Глотай. Противный, привычный, ненавистный привкус расползается по языку. Как ржавчина на старых эндоскелетах. Как гниль. — Хорошая девочка.~ Поглаживание по щеке. Тепло. Фальшивое. Он стирает следы. Но не для неё. Для себя. Наслаждается своей обожаемой копией потерянной любви. Изабелла… Как бы она отреагировала, узнав, во что он превратился? На кого он превратил её? — Больно, зайчонок?~ Он знает ответ. Он ждёт. Она дрожит. И потом… Тошнота. Волной накрывает изнутри, она больше не может. Её выворачивает прямо на пол, смесь завтрака приготовленного его руками и…частью его в ней, расползается по идеальному деревянному полу. Тишина. Одна секунда — для неё. Две — для него. А затем… Рывок к ней. Он хватает Элли. Боль. — Какого чёрта ты делаешь, Элисса?! Полное имя. Холодный металл. Она знает, что это значит. Она плачет. Не должна. Но слёзы уже катятся по щекам. — П-прости…! Он молчит. Секунда. Другая. Размышляет, думает, как наказать. А потом отпускает. Как выброшенную игрушку. Как мусор. — Уберись здесь. И уходит. Оставляя её одну. Дрожащую. Разбитую. Она сжимается в комок. В темноте. В страхе. «Хочешь поставить меня в блестящую коробку, Но я пытаюсь её оттолкнуть» Проходя дни, её состояние ухудшается. Она даже не понимает, что с ней. Что-то внутри неё не так. Уильям видит, что она стала реже приходить. Он видит страх в её глазах, когда она осознаёт — он не позволит ей просто уйти. Перестанет приходить? Перестанет помогать ему? Перестанет… Он выдохнул. Он не даст ей перестать. — Вставай. Голос ровный. Он смотрит на неё, лежавшую на полу в игровой комнате. — Проверим твоё сломанное тело. Он протягивает руку. Беспокоится? Впервые? «Сейчас тебе так горько-горько, Ведь я тебя разочаровала» Она выходит из женского туалета. Молчит. Руки дрожат. Он ждёт. Она протягивает что-то маленькое. Две полоски. Тишина. Он не моргает. Просто смотрит. Картинка в глазах смазывается — он видит ЕЁ. Не Элли. ЕЁ. Но моргает — и вот опять. Копия. Он хмурится. Думает. Оставить? Нет. Тогда все узнают. — Пойдём. «Эта буря назревает внутри меня. Ты не видишь, что наши миры сталкиваются?» Она боится. Тело слабеет. Тело не слушается. Что он ей дал? — Тс… Всё хорошо. Он прижимает её к себе. Нежно. Аккуратно. Как будто боится, что его драгоценная статуэтка разобьётся. Она не может сопротивляться. Он сильнее. Он прижимает её крепче. Один быстрый жест. Он выбрасывает что-то в мусорное ведро. «Становится трудно дышать, Чувствуется боль внутри» Она засыпает. Её тело больше ей не принадлежит. Проснувшись, Элли находит себя в кресле-мешке. На ней только его рубашка. Она моргает. Вкус железа на языке. Голова кружится. Она смотрит вниз. Кровь. На полу. На столе. Капли тянутся к мусорному ведру. В нем что - то выброшено. Не нужно. «Просто позволь мне быть той, Кто я есть, Это то, что ты должен понять, И я очень надеюсь, что вся эта боль уйдёт» Шум меняется. Теперь…это шум пиццерии, которой больше нет. Открыв глаза, Элли видит ту же комнату, старые головы эндосклетов старые детали Аниматроников, грязные от пыли и времени детали аниматроников. Её поза меняется, она садится, затем встаёт. Спрыгивает со стола который слишком много знает. Слишком многое помнит. Пиццерия больше не дышит. Теперь это просто заброшенная комната. Прошлое. Мёртвое прошлое, которое теперь ни имеет для неё никакого значения. Её тело двигается само — оно больше не боится этого места. Её прекрасные, словно цвета ореховой скорлупы глаза, оглядывают комнату, в них нет боли с которой она раньше смотрела на эту комнату, нет ощущения ностальгии или того, что она будет скучать за этим местом. Вовсе нет. Не будет. Перед глазами мелькают картинки из прошлого, одна за одной. Но одно остаётся неизменным, главные герои этой разбитой пьесы боли и развращённой любви. Кукла — Элли Харрис Кукловод — Уильям Афтон Гитара опускается вниз, опирается об стол ужаса и боли. Она больше ей не нужна. Больше нет нужды скрывать свои эмоции. Больше нет нужды скрывать что-то вообще. «Она мучает меня, Я не могу вырваться, Я плачу и плачу, но мне не выбраться из Немых криков» — Элисса~ — Его голос, такой противный, такой мерзкий, такой привычный. Он касается её лица, убирает пряди в сторону, впервые настолько нежный, впервые настолько довольный. Почему? Все просто. За дверьми старого склада, валяются части разобранных Аниматроников, части когда то его работы. — Моя детка, моя милая зайчонок~ — Целует, нежно, впервые так нежно, что сердце пропускает удар, не веря, что этот человек, что на протяжении её 24 лет ломал её, способен на нежность. Нет. Не способен. — Какого.. Уильям замирает, видя за спиной возлюбленной копии, душу, а за ней, ещё четыре таких же. Пять пар пустых черных глаз. Пять пар убитых им детей. Пять пар душ которые его ненавидят. Они смотрят осуждающе. Они знают что он делал с ней. Они ненавидят его так же как и она. «Неужели ты не видишь, что я молю о помощи? Ты должен любить меня просто потому что я такая. Я утону в океане Горестей и печалей, Если ты не спасёшь меня прямо сейчас» Его тело дрожит, он вопит от боли словно мышь пойманная в мышеловку по собственной глупости. — Элли… Вопит от боли Афтон. Просит подойти к нему. Просит о помощи ту, которая когда то так же просила о помощи его. — Зайчонок… Она стоит, смотрит на него, её глаза широкое раскрыты, в них впервые за двадцать лет горит что-то живое. За руки её держат души, она их не видит, но знает, чувствует, она чувствует их маленькие руки в своих, чувствует как они защищают её. «Просто позволь мне быть той, Кто я есть» — Эл… Элли… Становится последним, что он говорит прежде чем потерять связь с этим миром навсегда. «Это то, что ты должен понять, И я очень надеюсь, что вся эта боль уйдёт. Она мучает меня, Я не могу вырваться, Я плачу и плачу, но мне не выбраться из Немых криков. Моих немых криков…»