Бонусная глава

Ночь в Торнкрофте не просто наступила — она села на деревья, как старая птица, расправив свои крылья над ветвями, ветрами и всеми, кто ещё не спал. В доме на дереве было по-особенному тихо. Магия этого места не звенела, не вибрировала, как в стенах школы — она дышала. Спокойно. Глубоко. Так, как дышит лес после шторма. Она стояла у двери. Неслышно. Невесомо. Ладони были холодны — не от холода, нет, а от того, что сердце билось слишком быстро. Слишком странно. Оно не стучало, оно — ломилось, как будто в груди стояла клетка, и нечто живое внутри хотело вырваться наружу, чтобы сказать наконец то, чего она не говорила никогда. Она открыла дверь и оглянулась, комната была наполнена полумраком. Лунный свет стекал по деревянному полу, касался стен, мягко освещал спящего. Всё остальное терялось в полутенях: кресло у камина, стопка книг, один ботинок, забытый у кровати. А он — он был центром этой тишины. Он дышал — тяжело, глубоко, будто воздух приходил к нему с усилием. Лицо его было в полутьме. Герой без права на ошибку. И, пусть она никогда никому этого не говорила, в её глазах он был прекрасный. Она подошла ближе. Осторожно. Осторожно, как будто сама была тенью. Села в кресло у его изголовья и только тогда позволила себе выдохнуть. Вот он. Здесь. Живой. Дышащий. Он, ради которого она годами притворялась, что не замечает. Он, чьё имя она десятки раз произносила с ядом, только чтобы не дать этому яду поселиться в себе самой. Она сжала пальцы. Склонила голову. И окунулась в свои мысли. Вспомнила, как она впервые увидела его в поезде. Он был никем — ещё. Просто мальчиком с зелёными глазами и с растрёпанной чёлкой. Но в нём было что-то. Что-то беспорядочное. Невероятно живое. Она тогда ещё не знала, что это — его проклятие. Она просто почувствовала — это мальчик, который изменит всё и её саму. В те годы, когда их разделяли факультеты, когда они были всего лишь детьми. Она уже чувствовала, что для неё этот мальчик станет той самой линией, которую нельзя переходить. Той границей, которая определит всё остальное. Она не позволяла себе смотреть на него открыто. Но замечала всё. Как он держит палочку — неуверенно, но всегда готовый к бою. Как напрягает плечи, если кто-то шепчет за спиной. Как он улыбается друзьям — и как никогда не улыбнется ей. Никогда. На уроках она не могла не замечать, как он напрягает челюсть, если что-то не удаётся, как скрещивает руки, когда прячет обиду. Она подмечала, как он ведёт себя, когда один, — немного потерянно, немного иначе. Она всё это видела. Годами. На уроках она сидела сбоку, чуть сзади, и смотрела, как он чертит линии на полях, как вгрызается в перо, когда пишет. Она знала, в каких зельях он слаб, знала его шаги в коридоре. Знала тембр его голоса, когда он злится. Она знала больше, чем имела право. На квиддиче он был другим. Свободным. Летающим. Он парил, как будто небо всегда было его настоящим домом. Она не могла смотреть — и не могла не смотреть. Каждое его падение било по ней, как заклятие. Каждый его триумф она прятала под холодным фырканьем и язвительными фразами, которые рождались в её горле только чтобы скрыть сотрясения сердца. Он был красив в своём полёте — в том, как он рвался к победе, не ради славы, а потому что не умел по-другому. Он не боялся падать. И каждый раз, когда он падал, у неё внутри что-то ломалось. Родители никогда не спрашивали, кого она любит. И она — никогда бы не ответила. Потому что боялась даже мысли об этом разговоре. Даже не намекала. Хотя однажды почти сорвалось с губ — как бы вы отнеслись, если бы… Но замолчала. Потому что знала. Потому что в их доме любовь имела родословную, а чувства — границы. Он бы не прошёл ни одного. Её отец назвал бы его неуправляемым, мать —неконтролируемым. Он не из их круга. А её жизнь всегда была о правилах. Он не был бы допущен даже на порог их дома. Его магия была дикой. Его душа — несдержанной. Он был хаосом. А её воспитывали в порядке. Она училась подчиняться — внешне. А внутри… внутри она давно всё нарушила. Он задыхался во сне. Молча. Неровно. Её пальцы дрожали. Она наклонилась ближе. Придвинула плед к его плечу, не касаясь кожи. Она не смела. Даже в этот момент — не смела. Всё, что было у неё, — это эти полчаса тишины. Эти полчаса, когда она могла просто быть рядом. Сколько раз она представляла себе этот момент — не здесь, не так, но рядом. Просто быть рядом. Просто смотреть. Не как холодная, гордая, едкая, от которой все ждут язвительности и идеальной осанки. А как та, кто видела его с самого первого дня и всё это время хранила своё чувство под слоями презрения, притворства и страха. Иногда, в редкие мгновения, когда их взгляды случайно встречались, она замирала. Он смотрел сквозь. Как будто не видел вовсе. Или — хуже — как будто видел всё, и это не имело значения. Это было хуже любой обидной фразы. Она заплакала. Тихо. Словно её слёзы были каплями дождя, просочившимися сквозь крышу. Они стекали по щекам, а она не смахивала их. Пусть будут. Пусть останутся. Это — её боль. Её правда. Её первый и последний способ признать всё, что она так долго хоронила под слоями сарказма, драгоценных тканей и неприступных взглядов. Иногда, в приступе какой-то неуместной смелости, она позволяла себе мечтать. Что он однажды посмотрит на неё — по-настоящему. Не как на раздражение, не как на насмешку, не как на воплощение всего чистокровного превосходства. А как на человека. На девушку. Которая видит в нём больше, чем кто либо. — Ты никогда не узнаешь, — прошептала она, глядя на него. — И, может быть, это правильно. Она взяла себя в руки. Стёрла следы слёз. Отошла от кровати и подошла к окну. Вдохнула ночной воздух. Почувствовала, как луна прикасается к её коже. Она повернулась обратно и взглянула на него. Гарри Поттер всё ещё спал. И всё ещё был прекрасен. А Пэнси Паркинсон посмотрела на него в последний раз через призму своего сердца — долго, будто пыталась запомнить. И тихо вышла. Не оставив после себя ничего. Ни запаха духов. Ни шороха шагов. Ни слов. Только тишину и любовь, о которой он никогда не узнает.