12 глава

Тео

Я стоял перед пыльной рамой, затянутой паутиной времени. В комнате царила тишина, словно сама магия затаила дыхание. И вдруг — она. В отражении — девушка с короткими русыми волосами. Её глаза сияли добротой, в её улыбке было столько тепла, что грудь сжалось от боли и желания прикоснуться. Её руки мягко обвивали мои плечи, словно защищая от всего мира. В этом взгляде не было сомнений, страха или сожаления — только чистое, ослепительное чувство. Она смотрела на меня так, будто я был её началом и концом. Её смыслом. Флора Кэрроу. Девушка, которая научила меня, что значит быть счастливым. Девушка, которую я потерял. Проклятие моей семьи никогда не прощает. Оно врывается в самое сердце, отнимая только тех, кого мы смеем полюбить. Мы рождены не для того, чтобы хранить, а чтобы терять. Я протянул руку к отражению, к её лицу — и коснулся только холодного стекла. Она не исчезла. Она всё ещё стояла рядом. Внутри зеркала. Там, где всегда будет моя самая глубокая боль и моя единственная надежда. Зеркало, от которого я не мог оторвать глаз, возвышалось передо мной, будто древний страж времени. Оно было высоким, величественным, обрамлённым в изящную готическую раму, где каждый завиток казался живым. На вершине тёмной древесины мерцали выгравированные слова: "Erised stra ehru oyt ube cafru oyt on wohsi". Я знал, что они значат. "Я показываю не твоё лицо, а желание твоего сердца." Я не искал его. Я даже не знал, что именно ищу. Но Выручай-комната нашла меня сама. Она всегда чувствовала больше, чем ты сам мог признать. Она открывается лишь тогда, когда душа молчит, но сердце кричит. И вот оно — моё отражение. Я скрестил ноги, медленно опускаясь на холодный каменный пол. Камень был сырой, будто хранил в себе чужие слёзы и чужие истории, потерянные в этой комнате. Но мне было всё равно. Я больше не чувствовал холода. Всё внутри меня было тяжёлым — будто мою грудь заполнили свинцом. И в то же время — пугающе пустым. Как будто кто-то вынул мою душу и оставил только оболочку, которая ещё дышит... по привычке. Я не хотел уходить. Не мог. Потому что здесь было всё, что у меня осталось. Флора. Моя Флора. В отражении она стояла так близко, что мне казалось — я чувствую её тепло. Её глаза светились тем особенным светом, которым светятся только те, кто любит тебя без условий. Она улыбалась — искренне, легко, будто всё ещё была жива, будто всё было впереди. Эта улыбка разбивала меня. Казалось, стоит лишь потянуться — и я смогу коснуться её щеки, почувствовать шелковистость её кожи под пальцами, провести рукой по коротким русым волосам, вдохнуть знакомый запах, в котором смешивались жасмин, пергамент и что-то неуловимо родное, только её. Я почти слышал, как она смеётся — тихо, как она всегда делала это, когда дразнила меня за серьёзность. Но за стеклом — не жизнь. Там только эхо. И иллюзия. Я хотел остаться здесь навсегда. Пусть выцветают дни. Пусть мир за дверью продолжает вращаться — мне всё равно. Я хотел раствориться в этом отражении. В ней. В нас. В том, какими мы были — до боли, до судьбы, до проклятия. Я хотел в этом умереть. Спокойно. Без истерики. Без света. Просто исчезнуть в её улыбке. Потому что жить без неё было куда страшнее. Иногда я наведываюсь к Гестии. Не часто. Мы не нуждаемся в словах. И в этих встречах нет утешения, как такового. Но становится... легче. Проще дышать. Проще выносить. Она редко смотрит мне в глаза — и я понимаю её. Наши взгляды как две зеркальные трещины, отражающие одно и то же: пустоту. Но в этих встречах есть что-то особенное. Неназванное. Она не спрашивает, не обвиняет, не напоминает. Мы просто сидим. Иногда молчим. Иногда пьём чай. Иногда она выводит тонкие линии на пергаменте, будто рисует что-то, что не имеет формы — боль, может быть. Потерю. Память. А я смотрю в окно, будто за ним может быть мир, где Флора всё ещё жива. Не только я потерял возлюбленную. Гестия потеряла родную сестру. И это объединяет нас сильнее, чем любая дружба, любая клятва. Это не привязанность — это связь из пепла, из несбывшегося будущего. Иногда она оставляет на столе чашку, из которой пила Флора. Почти нетронутую. И делает вид, что не замечает этого. А я благодарен ей за это молчаливое безумие. Потому что сам я всё ещё храню её письма. Всё ещё держу её палочку в ящике. Всё ещё слышу, как она шептала моё имя в темноте, когда думала, что я сплю. Мы оба потеряли её. Но теряем заново каждый раз, когда день начинает и заканчивается без неё. И может быть... только Гестия по-настоящему понимает, каково это — просыпаться в мире, где Флоры больше нет. Моё сердце мгновенно отреагировало — крепко сжалось внутри, будто его стиснули ледяными руками. Этот страх был слишком знакомым. Слишком близким. Он жил во мне с тех пор, как я впервые потерял кого-то по-настоящему дорогого. Я не представлял, что будет со мной, если я потеряю Селесту. Она была моей последней надеждой. Последней ниточкой, удерживающей меня от полного падения. Не просто сестрой — частью меня. Мы росли, чувствуя друг друга без слов. Понимая с полувзгляда. Нас не нужно было соединять кровью — нас связывала боль, прошлое и то, что мы выжили, когда многое внутри нас погибло. Селеста — это та часть света, которую мне удалось унести из детства, полного теней. Я смотрю на неё — и верю, что могу исцелиться. Что всё ещё возможно жить не вечно оборачиваясь назад. Я верю в неё. В её силу. В её сердце. И, может быть, благодаря ей — верю, что однажды и моя боль отступит. Но в этом и заключалась ирония: я не верю в себя. И всё, чего я прошу у судьбы — дать мне время. Ещё немного. Пока Флора всё ещё в этом зеркале. Пока она ещё смотрит на меня так, будто я способен быть кем-то большим, чем собственная тень. *** Зимний двор Хогвартса выглядел отрешённым от остального мира. Снаружи царила зима: небо цвета свинца, укутанные в снег башни, промозглый ветер, что без устали гулял по замковым стенам. Но стоило переступить грань невидимого защитного круга, как всё менялось. Рядом со мной сидели Вейзи и Грэхэм. Их смех был таким оглушающим, что, казалось, он пронизывал пространство вокруг, а каждое их слово, каждое хихиканье отзывалось в ушах, как громкий, надоедливый звон. Я чуть ли не ощущал, как звуковые волны пробивают мои нервы, заставляя меня каждый раз сдерживать раздражение. — Представь, я думал, ей лет девятнадцать, — Вейзи продолжал свой рассказ, явно гордясь чем-то. Его голос дрожал от восторга, но меня это только раздражало. Словно их разговор был самым важным в мире, а я сидел среди этих идиотов, как единственная тихая точка в этом шумном хаосе. Я наигранно фыркнул, стараясь не выдать свою полную апатию. На что отвечать? Эти разговоры были настолько поверхностными, что реагировать на них — пустая трата времени. — А ей оказалось двадцать восемь! — Вейзи, совершенно не замечая моего равнодушия, захлебывался от смеха. Салазар, ты серьёзно? Я даже не знал, что сказать. Мозг будто выключился на секунду, давая возможность внятно осознать только одно: какой же он идиот. Что за дебилизм, на самом деле. Два долбаёба, сидящих здесь и болтающих чушь, думают, что если они потрахаются с женщиной старше их, это как-то повысит их статус. Становятся мужиками. Становятся мускулинерами, будто возраст женщины — это какая-то игра в силовую схватку. Всё равно что думать, что если одеться в костюм, станешь умнее. Что за идиотизм. — Вы бы видели, что она вытворяла... — Вейзи продолжал, явно увлечённый своими воспоминаниями, жестикулируя руками и расплываясь в дурацкой улыбке, которая никак не соответствовала реальности происходящего. — Да ладно, Вейзи, — перебила его Пэнси, скептически прищурив глаза. — Если ей действительно оказалось двадцать восемь, поблагодари Мерлина, что она не узнала, что переспала с школьником. Её голос был наполнен насмешкой. Она фыркнула, явно не веря ни единому слову Вейзи. Эти разговоры, как всегда, не выходили за пределы детской глупости и безвкусных рассказов, которые едва ли кто-то мог воспринимать всерьёз. Вейзи на секунду замолк, но лишь для того, чтобы чуть нахмуриться и попытаться вернуть разговор в русло своего собственного эго. — Может, я просто настолько сексуальный, что на меня клюют тёлочки постарше, — произнёс он с самодовольной ухмылкой, будто это должно было звучать как величайший комплимент. Пэнси фыркнула, скрутив лицо в выражении полного недовольства. Её нос сморщился, а взгляд стал ещё более презрительным, чем обычно. — Сомневаюсь, — ответила она с язвительным оттенком в голосе, не скрывая, что ей абсолютно не интересно продолжать эту бессмысленную болтовню. Её слова повисли в воздухе, а я, сидя рядом, пытался просто не обращать внимания на всю эту чушь, которую они не уставали говорить. Я перевёл взгляд на Драко. Сегодня он был необычно тихим, что меня удивило. Драко просто сидел, поглощённый страницами учебника по защите от Тёмных Искусств. На переносице удобно устроились тонкие очки в серебристой оправе. Его глаза скользили по тексту, но что-то в его выражении лица говорило мне, что он не совсем там. Что-то внутри него было не так. Между пальцами он держал сигарету, делая глубокие затяжки, позволяя дыму медленно исчезать в воздухе. Этот жест был таким привычным, таким знакомым, что я едва заметил, как это не просто способ расслабиться, а почти ритуал, который он выполнял как автомат. Наверное, это был способ избавиться от лишних мыслей, хотя я не был уверен, что дым может вытолкнуть что-то из его головы. Учителя в обеденный перерыв редко показывались во дворе. Им было удобнее отсиживаться в своих кабинетах, покидая студентов в этой тишине. Это давало нам, старшекурсникам, редкую свободу — возможность курить прямо под их носом, без малейшего страха быть пойманными. Но, возможно, им было просто всё равно. В конце концов, старшекурсники всегда находились на грани закона, а учителям гораздо проще было переключить своё внимание на младшекурсников, которым они пытались навязать свой порядок. — Братец! — Селеста подошла ко мне со спины и обняла за плечи. Грэхем и Вейзи продолжали нести какой-то бред, увлечённо жестикулируя. Я заметил, как напряглась Паркинсон. В её взгляде читалось отчётливое недоверие. Малфой мгновенно поднял глаза на мою сестру. Его лицо оставалось безмятежным, но я знал его слишком хорошо, чтобы не почувствовать напряжение в воздухе. Что-то между ними происходило. Необъяснимое, глупое, но слишком явное, чтобы это игнорировать. Я сдержался, чтобы не фыркнуть. За последние недели стало слишком много многозначительных взглядов, слишком много пауз, слишком много молчания, чтобы этого не замечать. — Тебе письмо от отца, — спокойно сказала Селеста и протянула мне конверт с узнаваемой восковой печатью нашего мэнора. Печать будто смотрела прямо в душу — серебристая змея, обвивающая меч, слегка размазанная, как будто её поставили в спешке. Мои пальцы автоматически сжались, когда я взял письмо. Отец писал мне крайне редко. Его слова всегда были строги, отточены и сухи, как пергамент, на котором они выводились. Но и тогда, в этих редких строчках, чувствовалось: он больше обращался к Селесте. Даже в письмах, якобы предназначенных для меня. Я почувствовал, как взгляд Малфоя всё ещё скользит по лицу моей сестры. Его очки, черт побери, только подчёркивали то, насколько он умеет быть холодным и одновременно безупречно элегантным. — Что-то срочное? — спросил я, разворачивая конверт, хотя уже заранее знал: ничего хорошего там быть не может. Селеста пожала плечами — равнодушно, но я заметил, как она чуть крепче сжала пальцы, прежде чем отвести руку. — Он ничего не написал мне об этом. Просто велел передать. Малфой чуть заметно нахмурился. Его палец поправил очки — лёгкое движение, но в нём было что-то слишком выверенное, слишком контролируемое. Я знал этот жест. Он всегда означал, что Драко что-то подозревает... или уже всё понял. Паркинсон украдкой наблюдала за каждым нашим движением. В её взгляде читалось раздражение, завуалированное беспокойством. Я не стал вслух комментировать. Но внутри всё уже начало сжиматься от предчувствия. Отец не писал просто так. Дорогой сын, Тео, Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. В последнее время я размышлял о важности того, чтобы мы укрепили связи с сильными и влиятельными семьями. Наши связи с семьёй Гринграсс — это не просто политический ход, но и шанс создать союз, который будет выгоден нам в будущем. Держать руку на пульсе происходящего в магическом мире и строить стратегические альянсы — это то, что обеспечит нам место среди сильнейших. Семья Гринграсс, как ты знаешь, обладает значительными ресурсами и связями. Их влияние и сила в магическом сообществе могут стать неоценимым преимуществом для нас в грядущие годы. Кроме того, подобное объединение поможет нам укрепить наши позиции внутри магического общества. Мы сможем не только выстроить стратегические отношения... Слова отца били прямо в лицо, и чем дальше я читал, тем сильнее нарастала ярость. Это было как холодное, расчётливое напоминание о том, что я для него — просто пешка. Семья, стратегические альянсы, укрепление позиций... Где, чёрт возьми, люди? Где настоящие связи, где человеческие отношения, а не просто очередной политический ход? Сжимая письмо, я чувствовал, как по моим венам течёт нечто большее, чем просто гнев. Это было разочарование, пустота, какая-то страшная осознание, что я — не человек, а инструмент для его амбиций. Я всегда знал, что он был таким, но... не настолько. С каждым словом всё становилось всё более очевидным — его всё время интересовало не то, как я живу, а то, как меня можно использовать для его выгоды. Я буквально чувствовал, как что-то ломается внутри, и с каждой секундой я ненавидел его ещё сильнее. — Эй, всё в порядке? — Селеста настороженно посмотрела на меня, её голос звучал напряжённо, как будто она чувствовала, что что-то не так. Нет. Всё уже давно не в порядке, Сел. Она продолжала смотреть, но её взгляд был какой-то странный — неуверенный, будто бы она ждала от меня какой-то реакции, но не знала, что именно сказать. Я мог почувствовать, как внутри меня бурлит гнев, как будто он вот-вот вырвется наружу. Она... блядь, знала?! Мои глаза быстро сдвинулись на неё, я вскинул голову, и взгляд прожигал её насквозь, как если бы я пытался раскопать в ней каждую мысль. Я не мог поверить, что она молчала. Я не мог понять, почему она не сказала ничего раньше. — Только не говори мне, что ты знала об этом? — голос сорвался, а я с трудом удерживал его от крика. Селеста не отводила взгляда, но я видел, как её лицо меняется. Тот первый момент, когда она кажется удивлённой, но затем тень сомнения мелькнула в её глазах. Это не было просто беспокойство — это было нечто большее. Она скрывала что-то. Что-то важное. И вдруг она отвела взгляд. Как будто боялась, что я что-то пойму. Она кивнула, и это движение было как признание вины. — Я догадывалась, — её слова почти не слышны, но они как нож пронзают меня. Это не было простым признанием. Это звучало так, будто она была на грани откровения, но все равно оставалась в тени, скрывая свои чувства. Я стоял, ошарашенный. Не мог поверить. Всё это время, всё, что я переживал, а она просто... догадывалась? Она же должна была знать, как мне тяжело! Почему она молчала? Мои руки сжались в кулаки, и я сдерживался, чтобы не закричать. Я был разорван изнутри. Злость, боль и разочарование переполнили меня. Она молча смотрела на меня, но в её глазах теперь читалась не только растерянность, но и нечто большее — возможно, сожаление или страх. Но было уже слишком поздно для сожалений. — Знаешь, Сел, когда я вновь подумаю, что в тебе хотя бы что-то проснулось из адекватности, напомни мне, что ты грёбанная сука! — мой крик пронзил воздух, и я чувствовал, как в груди что-то ломается, как будто я вырываю из себя всё, что только могу. Терпеть это дерьмо больше не было сил. Я был готов сжечь всё, что стояло между нами. Мне было плевать, что нас услышат другие. Пусть слышат. Пусть смотрят, перешёптываются, строят догадки. Меня больше не волновало мнение посторонних. В этот момент всё внутри горело — от боли, предательства и ярости. — Тео, — услышал я голос Драко. Он встал с лавки, его шаги были спокойными, но голос звучал слишком мягко для этой напряжённой ситуации. Я резко зазверился, не в силах больше сдерживать себя, и развернулся, шагнув прочь. Пусть все идут к чёрту. — Стой, пусть идёт, — раздался голос Драко, обращенный по видимому моей сестре, но я не остановился. Его слова просто не доходили до меня. Я не мог сейчас слушать никого. Всё, что я чувствовал, было лишь пустотой и гневом, как остриё, которое вот-вот разорвет меня изнутри. Я продолжал идти, не замечая ничего вокруг, поглощённый собственными мыслями. Моя голова гудела, как барабан, заполнившаяся тревогой, яростью и какой-то беспомощной ненавистью к самому себе. Как я мог так довериться, так ошибиться? Как она могла это скрывать? И вот, теперь, в голове не было ничего, кроме этого шума. Это не было просто тишиной — это был оглушающий хаос, где каждое слово, каждая мысль звучала как эхо, которое просто терялось в пространстве. *** Я допил последнюю бутылку огневиски, и смачно, с яростью, швырнул её в стену. Стекло разлетелось с громким звоном, эхом отдавшись в камнях башни. Осколки блеснули в лунном свете, словно напоминая мне о том, насколько я сам был разбит изнутри. Мне было плевать на холод. Я не чувствовал его — только смотрел, как по коже рук пробегают мурашки. Ветер пробирался под мантию, резал лицо, но он был ничем по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Я сидел на краю астрономической башни, свесив ноги вниз, в пустоту. Ни страх, ни разум больше не контролировали мои действия. Сейчас меня мало что волновало. Ни правила, ни последствия. Ничего. Я просто хотел забыться. Вырвать из себя эту пустоту, что засела глубоко в груди. Она не просто болела — она разъедала. Жрала меня изнутри медленно, мучительно. И чем больше я пытался дышать, тем сильнее казалось, что я задыхаюсь. Я ненавидел свою сестру. В этот момент — всей душой. Она знала. Она всё это время знала про меня и Флору. — Знала, блять! — выкрикнул я в пустоту, и голос мой эхом отозвался в мёртвом холоде ночи. Но легче не стало. Стало только хуже. Гораздо хуже. Грудь сдавило так сильно, что я едва мог дышать. Гнев, боль, разочарование — всё смешалось в одно невыносимое чувство. Она знала. И молчала. Смотрела мне в глаза, шутила, поддерживала — и при этом скрывала то, что разрушило бы меня ещё тогда. А теперь... Я сунул руку в карман и достал маленький флакон. Прозрачное стекло, тёплое от ладони. Внутри — тягучая жидкость с алым отблеском, как кровь под лунным светом. Экстракт Изломанной Нити. Редкое зелье. Запрещённое почти везде, кроме чёрного рынка. Настолько опасное, что о нём даже не говорили вслух в приличном обществе. Но близнецы Уизли... Эти двое могли достать что угодно — от банальных приворотных зелий до тёмной алхимии, за которую Аврорат посадил бы без суда. Конечно, не бесплатно. Но мне было плевать. У меня были деньги. А главное — мотивация. Я держал его в руках уже много дней. Откладывал. Смотрел на него, словно на грань — последнюю черту. Я не хотел применять его. Всё внутри сопротивлялось. Потому что нить, связывавшая нас с Флорой, была не просто магией — она была частью меня. Живой, пульсирующей. Но теперь она стала болью. Каждый вдох — как рваная рана. Каждое воспоминание — как проклятие. Я сжал флакон крепче, до побелевших костяшек. Он был холодный. И почему-то дрожал вместе с моей рукой. — Только один глоток... — прошептал я, сам не веря себе. Один глоток — и станет тише. Один глоток — и всё исчезнет. Она исчезнет. Я поднял голову к яркой луне, холодной и бесстрастной, как и всё, что окружало меня этой ночью. — Почему ты не даёшь мне другого выбора? — прошептал я в темноту. Луна молчала. Она всегда молчала. Мне вдруг стало интересно — а что сейчас чувствует Дафна? Эта девочка с добрым сердцем и наивным взглядом, с которой нас обручали по древним правилам, словно мы вещи, а не живые люди. Я знал её с детства. Мы почти не говорили, не сближались, но я наблюдал. Всегда. Я знал, что по ночам она часто срывается на сладкое. Что бывает, мы застаём друг друга в тишине гостиной и ведём тихие разговоры, будто эта ночь — единственное безопасное пространство в нашем мире. Я знал, что она обожает перечные мятные конфеты и выбирает духи, в которых больше сахара, чем пряностей. Знал, как упрямо выгибает бровь, когда спорит с отцом — не с вызовом, а с какой-то трогательной решимостью. Я знал о ней всё, что можно знать, даже не приближаясь. О своей будущей жене. Блять. Сердце сжалось, как в ледяной хватке. Мне стало душно, хотя воздух был холодным. Я не смогу. Не смогу смотреть ей в глаза и при этом любить другую. Не смогу говорить ей, что всё будет хорошо, когда в груди будет разрыв. Я не смогу лгать ей, Дафне, которая всегда видела больше, чем говорила. Она не заслуживала этого. Не заслуживала меня. Она была сильной, гордой, настоящей — она заслуживала мужа, который сможет любить её. Целиком. Без остатка. А не того, кто будет по ночам задыхаться от мысли о другой. Не меня. Точно не меня. Я вспомнил нашу первую встречу. Мне было девять. Ей — чуть меньше. Я первым подошёл к ней, решив, что так будет правильно. Она стояла одна у окна, вцепившись пальчиками в подол платья, и робко поглядывала на остальных детей. Помню, как она неловко перебирала пальцами, будто хотела спрятать руки, и смотрела на меня снизу вверх своими огромными голубыми глазами. И вдруг — улыбнулась. Та улыбка была почти детской, без тени притворства — чистая, открытая, наивная. Настолько искренняя, что я на миг потерял дар речи. Никто до этого не смотрел на меня так... как будто я был для неё добрым знаком в незнакомом мире. Потом она познакомилась с Селестой. Сначала они не ладили. Дафна была слишком мягкой, Селеста — резкой. Их разговоры напоминали скрип стекла. Но потом... Потом произошло что-то, что навсегда переплело их души. Они стали неразлучны. Я никогда не видел столь крепкой и живой дружбы, какой была у них. Ни зависти, ни фальши. Только понимание. Поддержка. Невидимая нить, которую не могли разорвать ни разногласия, ни расстояние, ни даже война. У меня тоже были друзья. Был Малфой. Но — черт — наша дружба никогда не могла сравниться с их связью. Потому что они понимали друг друга с полуслова. Они знали каждую привычку, каждую слабость, каждую боль — и не отворачивались от этого. Не стыдились своих слез. Я завидовал Селесте. Потому что она нашла человека, который понял её и продолжает держать за руку даже тогда, когда весь мир отворачивается. Даже тогда, когда она стала Пожиратильницей Смерти. А у меня?.. У меня — больше нет. Я вновь взглянул на флакон с тёмно-зелёной жидкостью. В лунном свете он казался почти чёрным — как густая тень, которую уже не отмыть с души. К чёрту всё. Этот мир... не для меня. Он сжирает изнутри, медленно, жадно, и я больше не хотел в нём оставаться. Ни секунды. Ни вдоха. Я поднял флакон к губам, и горечь мгновенно обожгла язык — терпкая, словно сухая полынь, выжгшая всё живое внутри. Я сглотнул. И с этим глотком будто подписал своё собственное "прощай".