Часть 22

Тишина. Напарник посмотрел на дверь. — Думаешь, они ещё здесь? Пауза. Головин не ответил. Потому что впервые за всё время у него не было уверенности: они уже ушли. Или просто перестали быть видимыми. И это было хуже. Головин вышел в коридор первым. Быстро. Без оглядки. — Куда? — тихо спросил напарник. — Они ушли не через главный выход, — сказал Головин. Он уже шёл дальше. Глубже. Туда, где пациентов не было. Свет стал холоднее. Коридоры — уже. Двери — с табличками, которые никто не читает, если не работает здесь. У служебного выхода стоял санитар. Молодой. С телефоном в руках. Головин остановился перед ним. — Двое проходили? — спросил он. Санитар поднял взгляд. Секунда — на оценку. — Проходили, — сказал он. Напарник сразу включился: — Когда? — Минут десять… может пятнадцать назад. Пауза. — Куда? Санитар кивнул в сторону лестницы. — Туда. Дверь на лестницу была закрыта. Головин открыл её резко. Холодный воздух, бетон, пустота. Шаги отозвались эхом. Он посмотрел вниз. Потом вверх. Никого.

Осознание

Напарник остановился рядом. — Не догоним, — сказал он тихо. Головин не ответил. Потому что дело было уже не в том, чтобы “догнать”. Он медленно провёл взглядом по перилам. По ступеням. По пустоте. Слишком чисто. На секунду он остановился. Наклонился. Провёл пальцами по перилам. Пыль. Ровная. Не нарушена. Он выпрямился. — Они не сюда пошли, — сказал он. Пауза. Напарник: — Но санитар… — Видел движение, — перебил Головин. — Не направление. Тишина. Головин посмотрел назад. В сторону коридора. И впервые за сцену сказал медленно: — Они не уходили. Пауза. — Они прошли через нас. - Что?

СПИСОК

Сомов не стал вставать. Это было первое, что изменилось. Обычно он двигался сразу. Сейчас — нет. Он сидел. Ровно. Смотрел в одну точку. Телефон лежал перед ним. Список, который должен был прийти от дежурного, ещё не появился. И это уже было отклонением. Пауза. Он взял трубку снова. Набрал. — Дежурный. Голос тот же. Но теперь — осторожнее. — Список готов? — спросил Сомов. Пауза. Чуть длиннее, чем допустимо. — В работе, товарищ полковник. Сомов не повысил голос. Но в следующей фразе исчезло всё лишнее: — Ты мне его уже должен был назвать. Тишина. — Уточняем по подразделениям… — начал дежурный. — Не уточняй, — сказал Сомов. Тихо. Но окончательно. Пауза. И вот здесь происходит сдвиг. Сомов не кладёт трубку. Не давит. Он делает хуже. — Кто сегодня запрашивал информацию по больнице? — спросил он. Тишина. Теперь уже не техническая. А личная. — По какой линии? — осторожно спросил дежурный. Сомов закрыл глаза на секунду. — По любой. Пауза. Листание. Голос стал ниже: — Есть один запрос. Сомов не двинулся. — Говори. — Без регистрации. Тишина. Это был ответ, который не должен был существовать. — Повтори, — сказал Сомов. — Запрос был… но не проведён через систему. Пауза. — Устный. Вот теперь всё встало на место. Сомов медленно опустил взгляд. — Кто принимал? — спросил он. Пауза. — Не зафиксировано. Тишина. Сомов кивнул. Сам себе. — Понял. Он положил трубку. Не резко. И впервые за всё время произнёс не для отчёта: — Значит, уже начали. Пауза. Он встал. И это движение было другим. Не реакцией. Решением. Головин стоял у лестницы. Не двигаясь. Напарник смотрел на него. — Если они не уходили… Головин не ответил. Потому что в этот момент у него впервые появилась другая мысль. Не “где они”. А: они знали, что мы приедем? Он медленно обернулся. Коридор. Тот же. Но уже другой. Люди. Двери. Свет. Всё выглядело нормально. И именно поэтому — неправильно. — Пойдём, — сказал он. — Куда? Пауза. Головин посмотрел вперёд. — Туда, где они не ожидали, что мы будем искать. Они пошли обратно. Но уже иначе. Не проверяя — а выискивая. Головин замедлил шаг. Слишком быстро идти теперь было ошибкой. — Что именно мы ищем? — тихо спросил напарник. Пауза. — Не их, — ответил Головин. — След. Они остановились у следующего служебного кабинета. Дверь была закрыта. Головин не стал открывать сразу. Сначала — посмотрел на замок. Царапины. Свежие. Напарник заметил тоже: — Вскрывали? Головин покачал головой. — Нет. Пауза. — Подбирали. Он открыл дверь. Кабинет был меньше. Более “рабочий”. Компьютер. Папки. Журнал на столе. И снова — порядок. Но не больничный. Чужой. Головин подошёл к столу. Открыл журнал. Листал. Медленно. — Это что? — спросил напарник. — Учёт поступивших, — ответил Головин. Пауза. Он остановился. Один лист был чуть смещён. Едва заметно. Слишком аккуратно. Головин провёл пальцем по строкам. Фамилии. Даты. Время. И одна запись. Слишком чистая. Без исправлений. Без почерка. Напечатанная. Пауза. — У вас так ведут журналы? — спросил напарник. Головин не ответил. Потому что уже понял. Он перевернул страницу. Потом обратно. Подобная запись была только одна. — Это добавили, — сказал он. Тишина. Напарник наклонился: — Зачем? Пауза. Головин посмотрел на время записи. И вот здесь всё стало хуже. — После инцидента, — сказал он тихо. Напарник: — То есть они не просто искали… — Они корректировали, — перебил Головин. Пауза. — Историю. Тишина. Головин закрыл журнал. Не резко. Повернулся к компьютеру. Экран был выключен. Он нажал кнопку. Система загрузилась быстро. Слишком быстро. — Его недавно включали, — сказал напарник. Головин кивнул. Открыл последний файл. Пусто. История очищена. Головин откинулся чуть назад. Теперь это было окончательно. — Они не просто были здесь раньше, — сказал он. Пауза. — Они знали, что именно менять. Тишина. Напарник посмотрел на него: — И что это значит? Головин не ответил сразу. Потому что ответ уже был. И он ему не нравился. — Значит, — сказал он тихо, — они работают не снаружи. Пауза. — А изнутри. Головин не закрыл журнал. Оставил его открытым. Как точку. Напарник уже хотел что-то сказать. Но не успел. Потому что в коридоре кто-то прошёл. Шаги. Обычные. Но слишком медленные. Они оба замолчали. Пауза. Головин поднял взгляд. Не на дверь. Чуть выше. Секунда. Потом — кивнул. И молча вышел в коридор. Пусто. Свет тот же. Люди те же. Но ощущение — другое. Напарник вышел следом. — Кто? — тихо спросил он. Головин не ответил. Потому что не видел. Но это было не главное. Он сделал шаг вперёд. Остановился. И посмотрел в сторону поворота. Там, где коридор уходит вглубь. Пауза. — Нас видят, — сказал он. Напарник замер. — Уверен? Головин: — Нет. Пауза. — Поэтому и плохо. Он медленно оглянулся. Пост медсестры. Двери. Камеры под потолком. Камеры. Пауза. Он задержал на них взгляд. Чуть дольше, чем нужно. Напарник понял сразу. — Думаешь…? — Думаю, — перебил Головин, — они не оставляют следов. Пауза. — Но смотрят, как мы их ищем. Тишина. Напарник понизил голос: — Тогда мы уже внутри. Головин кивнул. — Да. Пауза. — Вопрос только — когда мы туда вошли.

***

Дверь была закрыта. Как и раньше. Но теперь — это уже не изоляция. Это граница. Сомов стоял у стола. Не садился. Перед ним лежал список. Тот самый. Который “должен был прийти раньше”. Он не листал его. Просто смотрел. Фамилии. Подразделения. Время. Всё было правильно. Слишком правильно. Пауза. Он взял ручку. Поставил точку напротив одной строки. Потом — ещё одной. Обе — ни о чём. Он медленно выдохнул. — Красиво, — сказал он тихо. Пауза. — Чисто. Он отложил ручку. И вот здесь произошло главное. Он не начал искать ошибку. Он понял: ошибки здесь нет. Сомов потянулся к телефону. Остановился. Пауза. Потом набрал другой номер. Не дежурного. Дольше. Тише. — Воробьёв. Голос ответил не сразу. — Да. Сомов не стал вводить в контекст. — У тебя есть доступ к внутренним логам? — спросил он. Пауза. — Есть. — Посмотри, кто сегодня заходил в больничные системы. Тишина. — По какому основанию? — уточнил Воробьёв. И вот здесь Сомов впервые позволил себе честность: — Без основания. Пауза. На том конце это поняли сразу. — Подожди, — сказал Воробьёв. Листание. Щелчки. Секунды. Длиннее обычного. — Есть вход, — сказал он. Сомов не двинулся. — Говори. — Через внутренний терминал. Пауза. — Но… Вот это “но” и было главным. — Что? — тихо спросил Сомов. — Нет пользователя. Тишина. — В смысле? — спросил он. — Сессия есть. Пауза. — Пользователя нет. Сомов закрыл глаза. На секунду. Вот теперь всё сошлось. Он открыл глаза. Медленно. — Логи чистили? — спросил он. — Нет, — ответил Воробьёв. — Их не трогали. Пауза. — Они… записаны так. Тишина. Это было хуже. Потому что означало одно: система не взломана, она была использована. Сомов опустил руку с телефоном. Не до конца. Просто перестал держать его как инструмент. — Воробьёв, — сказал он тихо. — Да. Пауза. — Мы не знаем, кто работает внутри. Тишина. — Но они знают, как работаем мы. Пауза. Он медленно сел. Впервые за всё время — тяжело. — И это уже не проверка, — добавил он. Пауза. — Это обход. Он отключился. Телефон остался в руке. Сомов смотрел перед собой. И впервые за всё время не искал решение. Потому что понял: проблема уже не в ошибке, а в том, что правила больше не работают.

***

Головин стоял под камерой. Не двигаясь. Секунда. Две. Потом сделал шаг в сторону. Из зоны обзора. Напарник сразу заметил. — Ты чего? — тихо спросил он. Головин не ответил. Смотрел вверх. Камера. Старая модель. Поворотная. Но сейчас — зафиксирована. Пауза. — Видишь? — сказал он. Напарник посмотрел. — Камера как камера. — Нет, — тихо ответил Головин. Пауза. — Она не двигается. Тишина. — И? — не понял напарник. Головин повернулся к нему. — Значит, либо не работает. Пауза. — Либо смотрит туда, куда нужно. Он опустил взгляд. На секунду. — Нам нужно выйти из контура, — сказал он. Напарник нахмурился. — В смысле? Пауза. — Перестать работать так, как от нас ждут. Тишина. — Ты предлагаешь что? — голос напарника стал ниже. Головин не сразу ответил. Потому что формулировка имела значение. — Проверить не систему, — сказал он. Пауза. — А людей. Напарник: — Каких? Головин: — Тех, кто был здесь раньше нас. — Мы даже не знаем, кто это. Пауза. — Знаем, — тихо сказал Головин. И это было впервые, когда он звучал уверенно. — Они работали с журналом. Пауза. — И с компьютером. Он сделал шаг вперёд. Напарник понял. И сразу остановил: — Стоп. Пауза. — Ты сейчас предлагаешь… Головин посмотрел на него. Прямо. — Да. Пауза. — Проверить, кто выдавал доступ. Напарник покачал головой. — Это не наш уровень. Головин: — Уже наш. Тишина. — Это внутренняя линия, — сказал напарник. — Через Сомова. И вот здесь — ключевой момент. Головин не отвёл взгляд. — Если мы пойдём через Сомова, — сказал он тихо, — мы пойдём по тем же правилам. Напарник смотрел на него несколько секунд. — И как ты собираешься это сделать? Головин чуть повернул голову. — Неофициально. Пауза. — Через персонал. Тишина. — Это уже вмешательство, — сказал напарник. — Нет, — спокойно ответил Головин. Пауза. — Это попытка успеть. Пауза. — А их уже обошли. Тишина. — Значит, им дали доступ. Тишина. Он сделал шаг в сторону поста медсестры. Напарник остался на месте на секунду. Потом тихо сказал: — Если это всплывёт… Головин не обернулся. — Значит, уже поздно. И пошёл дальше. Головин подошёл не сразу. Сначала остановился в стороне. Слишком спокойно. Медсестра подняла взгляд. Узнала его. — Вы снова… — начала она. — Да, — перебил он. Не грубо. Но сразу. Пауза. Он не сел. Оставался стоять. — Мне нужно понять, — сказал он, — кто был здесь до нас. Медсестра замерла. — Я уже говорила… — Не это, — тихо перебил Головин. Пауза. — Кто задавал вопросы. Тишина. Медсестра посмотрела в коридор. Почти незаметно. И это было достаточно. Головин это увидел. — Вы их помните, — сказал он. Пауза. — Не полностью, — тихо ответила она. — Что значит “не полностью”? — спросил он. Она сжала пальцы. — Они… не называли себя постоянно. Тишина. — Но один… — она запнулась. И в этот момент: ВМЕШАТЕЛЬСТВО — Доктор. Голос сзади. Спокойный. Слишком спокойный. Головин не обернулся сразу. Пауза. Медсестра выпрямилась резко. Мужчина. В белом халате. С папкой в руке. Он посмотрел на Головина так, как смотрят не на посетителя. А на проблему. — У вас назначено время? — спросил он. Головин повернулся медленно. — Нет, — сказал он. Пауза. — Тогда вам нужно оформить запрос, — спокойно сказал врач. Медсестра молчала. Слишком молчала. Головин посмотрел на неё. Потом — на врача. И понял: разговор был не прерван. Он был остановлен. Он сделал шаг назад. Не подчиняясь. Но фиксируя. — Мы уже говорили, — тихо сказал он. Врач кивнул. — Возможно. Пауза. — Но сейчас вы нарушаете режим отделения. И вот это была ключевая фраза. Не запрет. Не угроза. А граница. Головин кивнул один раз. Повернулся. И уходя, сказал напарнику тихо: — Нас уже направили. Пауза. Напарник: — В смысле? Головин: — Мы не первые, кто сюда пришёл. И добавил почти без звука: — И не вторые. Врач стоял между ними ровно. Не приближаясь. Не повышая голоса. И именно поэтому — давя сильнее. Головин не уходил. Медсестра тоже не двигалась. Пауза. И в этой паузе она всё-таки заговорила. Тише, чем раньше. — Они были вдвоём, — сказала она. Врач чуть повернул голову: — Мы уже это обсуждали. Но она продолжила. Как будто не услышала. — Один всё время говорил… второй почти нет. Головин не моргнул. — Что говорил? — спросил он сразу. Медсестра замялась. — Про доступ… Пауза. И тут — врач сделал шаг вперёд. — Достаточно. Но было уже поздно. Медсестра, словно споткнувшись о собственную память, добавила: — …про доступ по коду… “Г-17”… Пауза. И замолчала. Головин не повторил. И не переспросил. Он просто зафиксировал. Код. Буквенный. Не больничный. Напарник рядом напрягся: — Это что? Головин не ответил. Потому что уже понял главное: это не разговор. Это ключ. Врач резко: — Я вынужден попросить вас покинуть отделение. Голос всё тот же спокойный. Но теперь — окончательный. Медсестра опустила взгляд. Слишком резко. Она поняла, что сказала лишнее. Он не спорил. Не давил. Не уточнял. Просто достал телефон. — Повтори код, — сказал он. Врач: — Я повторяю: покиньте… Головин не смотрел на него. Он смотрел на медсестру. Пауза. И она — почти неслышно: — Г… семнадцать. Головин кивнул. Один раз. Не благодарность. Не согласие. Фиксация. Повернулся. И уже уходя, сказал напарнику: — Это не больница. Пауза. — Это вход. И только после этого они вышли. Они вышли из больницы молча. Слишком быстро. Как будто задержка там уже была ошибкой. Напарник сел первым. Дверь захлопнул резко. — “Г-17” — это что вообще может быть? — спросил он. Головин не ответил сразу. Смотрел вперёд. Машина стояла с выключенным двигателем. Пауза. — Не больничный код, — сказал он наконец. — Тогда чей? Головин достал телефон. — Сейчас узнаем. Он набрал короткий внутренний запрос. Без оформления. Без маршрута. Пальцы не спешили. Отправил. Пауза. Экран завис на секунду дольше обычного. Напарник это заметил. — У тебя так всегда? — Нет, — ответил Головин. Экран обновился. И вместо результата: "ДОСТУП ОГРАНИЧЕН". Ни причины. Ни уровня допуска. Просто предупреждение о блокировке. Напарник выдохнул: — Ожидаемо. Но Головин не убрал телефон. Потому что ниже появилась строка. Короткая. Служебная. "Запрос зафиксирован" Пауза. Он медленно поднял взгляд. — Они не просто закрыли, — сказал он. Напарник: — А что? Головин: — Они отметили, что мы спрашивали. Тишина. И вот здесь стало хуже. Телефон напарника завибрировал. Один раз. Потом второй. Он посмотрел на экран. Лицо изменилось. — Мне пришёл вызов… — сказал он. Пауза. — От дежурного. Головин не удивился. — Что хотят? Напарник сглотнул. — Чтобы мы вернулись в отдел. Тишина. Головин наконец завёл машину. Медленно. — Слишком быстро, — сказал он. — Что? — Реакция, — ответил Головин. Пауза. — Мы задали вопрос. Он выехал с места. — А они уже отвечают. Напарник посмотрел на него: — И что теперь? Головин не сразу ответил. Город прошёл мимо стекла. Слишком обычный. Слишком спокойный. — Теперь, — сказал он тихо, — мы перестаём спрашивать напрямую. Пауза. — И начинаем понимать, где у них рефлексы. Тишина. Машина выехала на дорогу и растворилась в потоке. Машина шла ровно. Слишком ровно для того, что только что произошло. Напарник молчал дольше обычного. Потом всё-таки сказал: — Нам ведь должны были дать доступ хотя бы к базовой проверке… Головин кивнул. Не отрывая взгляда от дороги. — Должны, — ответил он. Пауза. И это слово повисло между ними неприятно долго.

Первый сбой

Телефон Головина завибрировал. Он посмотрел на экран. Служебное уведомление. Короткое. Без эмоций.

"Запрос на внутреннюю сверку:

отклонён".

Напарник увидел это краем глаза. — Уже? Головин не ответил. Через секунду — ещё одно сообщение. "По вашему запросу отсутствуют основания для продолжения проверки" И ниже: "Рекомендуется прекратить несанкционированную активность" Напарник тихо выругался. — “Несанкционированную”? Мы вообще-то по делу работаем. Головин медленно убрал телефон. — Это не запрет, — сказал он. Напарник посмотрел на него: — А что тогда? Пауза. Головин: — Это корректировка. Он чуть сильнее сжал руль. — Нам не сказали “нельзя”. — Нам сказали, что мы не туда смотрим. На следующем перекрёстке он включил поворотник. Но светофор сменился неожиданно быстро. Слишком вовремя. И поток машин перед ними “случайно” сгустился. Напарник заметил: — Как будто нас держат. Головин кивнул. — Не держат. Пауза. — Перенаправляют. Он снова взял телефон. Открыл список контактов. И остановился. Напарник спросил: — Кому звонить будешь? Головин не сразу ответил. — Никому, — сказал он наконец. Пауза. — Если я сейчас начну спрашивать напрямую — они начнут отвечать быстрее, чем я успею понять вопрос. Тишина. Машина снова двинулась. Головин смотрел вперёд. Но уже не на дорогу. — Мы перешли границу, — сказал он тихо. Напарник: — Какую? Головин: — Где ответы больше не являются реакцией. Пауза. — Они становятся управлением. Машина ушла дальше по потоку. И теперь город уже не выглядел нейтральным.

***

Свет в кабинете был включён не полностью. Только настольная лампа. Остальное — в полутени. Сомов не сразу сел. Сначала стоял у окна. Как будто проверял, есть ли там что-то, кроме темноты и редких огней станции. Телефон лежал на столе. Экран погас. Он не трогал его. Он уже знал, что это не обычный день. Но ещё не понимал — насколько он “не обычный”. Папка с делом Лыткина лежала открытой. Но он её не читал. Потому что всё, что нужно было прочитать сегодня, уже было сказано. Стук в дверь. Один раз. Коротко. Без ожидания ответа. Дверь открылась почти сразу. Чиновник вошёл без спешки. Без представления. Как человек, который не приходит — а фиксирует присутствие. — Добрый вечер, полковник. Сомов повернулся. — Добрый. Пауза. Чиновник не садился. Сначала осмотрел кабинет. Как будто проверял не обстановку, а устойчивость. — Появились вопросы по ряду материалов, — сказал он спокойно. Сомов: — По каким именно? Чиновник чуть наклонил голову. — По тем, которые не дают результата. Тишина. Сомов понял: это не запрос. И не проверка. Это предупреждение, оформленное как процедура. — Проверки будут расширены, — продолжил чиновник. — Ведомственно. Пауза. — И, возможно, межведомственно. Слово “возможно” здесь ничего не значило. Сомов медленно сел. — Из-за чего именно? — спросил он. Чиновник впервые посмотрел прямо на него. — Из-за отсутствия динамики по делам. Пауза. — И из-за состояния сотрудников. Сомов понял, куда это идёт, раньше чем прозвучало имя. Но оно всё равно прозвучало. — Майорова. Не вопрос. Не обвинение. Факт. Сомов не ответил сразу. Чиновник продолжил: — Её отсутствие фиксируется как фактор снижения эффективности группы. Пауза. — А её состояние… как потенциальный риск для службы. Сомов: — Она в госпитале. Чиновник: — Я в курсе. Пауза. — Именно поэтому вопрос и стоит. Сомов медленно поднял взгляд. И впервые в разговоре появилось напряжение. — Вы хотите сказать, что она… мешает расследованию? Чиновник не сразу ответил. — Я хочу сказать, — произнёс он ровно, — что её текущее состояние создаёт управленческую нестабильность. Тишина. Слово “управленческая” прозвучало как замена слову “человеческая”. — Она была тяжело ранена. — И именно поэтому это требует решения. - ответил чиновник. Пауза. — Вопрос не в её вине, — добавил чиновник. — Вопрос в том, насколько долго система может позволить себе такую уязвимость. Сомов ничего не сказал. Но внутри это уже сложилось в цепь: больница, изоляция, её слова “я не вернусь”, и теперь — формальное давление сверху. И всё это перестало быть отдельными событиями. Чиновник наконец сделал шаг к выходу. И уже у двери добавил: — Вам стоит стабилизировать ситуацию внутри отдела. Пауза. — Пока она не начала стабилизироваться сама. И ушёл. Сомов остался один. Лампа гудела тихо. Он посмотрел на телефон. И впервые за весь день понял: Это уже не про дело. Это про то, кто сломается первым — человек или система вокруг него. Свет был холоднее, чем в коридорах. Белый, ровный, без тени. Воробьёв не предложил сесть сразу. Сначала открыл карту наблюдений. Потом только кивнул на стул. Сомов сел. Не как начальник. Как человек, который пришёл не за отчётом, а за ответом, который может не понравиться. Пауза. — Я слушаю, — сказал Сомов. Воробьёв не спешил. Листал бумаги. Слишком аккуратно. — Вы про Майорову, — сказал он наконец. Сомов кивнул. — Да. Воробьёв отложил папку. — Физически… ситуация тяжёлая. Пауза. — Огнестрельное ранение, повреждение нерва. Он не добавлял эмоций. Но и не смягчал. — Восстановление возможно, — продолжил он, — Но не гарантировано. Сомов не перебил. Воробьёв чуть наклонился вперёд. — Проблема не в этом. Пауза. — Физическая часть — это только часть картины. Сомов медленно выдохнул. — Говори.

Психика

Воробьёв посмотрел прямо. — Она сейчас в состоянии, которое мы называем… зависимым от среды. Пауза. — Госпиталь, изоляция, отсутствие контакта с отделом. Сомов чуть сжал пальцы. — Это нормально, — сказал он. Воробьёв покачал головой. — Не в её случае. — Она начала интерпретировать ситуацию как исключение себя из системы. Пауза. — Не временное состояние. — А окончательное. Тишина. Сомов не сразу ответил. — Она сказала, что не вернётся, — тихо произнёс он. Воробьёв кивнул. — Да. Пауза. — И это не эмоция. Он сделал паузу. Слишком длинную. — Это симптом. Сомов поднял взгляд. — Ты хочешь сказать, что она… Он остановился. Слишком рано выбрал слово. Воробьёв помог не сразу. — Я хочу сказать, что сейчас она не принимает решения как сотрудник. Пауза. — Она принимает их как человек, которого “уже убрали”. Сомов не двигался. Потом медленно откинулся назад. — Её можно вернуть? — спросил он. И в этом вопросе уже не было начальника. Только попытка удержать. Он не ответил сразу. Потом честно: — Если оставить всё как есть — нет. Пауза. — Она сама откажется раньше, чем мы примем решение.

Надлом

Сомов опустил взгляд. На секунду — тишина стала слишком плотной. И сказал: — Мы не можем её терять. Воробьёв не спорил. — Вы уже теряете, — тихо ответил он. Сомов хотел возразить. Но не сделал этого сразу. Потому что впервые за весь разговор - он не видел управляемого сценария.