💔

      Прошёл год после войны. И ещё один хуёвый месяц.       Малфой сидел в комнате с дурацкими лазурными стенами, наблюдая из окна за другими людьми. Пациенты собрались в том подобии двора, что медперсонал звал садом. На вкус Драко, даже в их лимонных мантиях было куда больше цвета.       Двор больницы был похож на сквер в маленьком городке. Тесный и вылизанный до бездушья: аккуратные дорожки, очерченные подстриженными кустами, жалкие клумбы с полевыми цветами, выстроенные в покорные ряды. Белые скамейки, казалось, утопали в живых изгородях, стремясь скрыть свой убогий вид.       Драко зажмурился — и на мгновение вновь погрузился в бархатистый аромат сада поместья, где цветы когда-то вились избытком жизни, делая воздух приторно-сладким. И вместо строгих дорожек были увитые плющом парапеты, а тропинки регулярно засыпало листвой. И лепестками — глупая романтическая шалость.       Драко открыл серые, безразличные глаза — больничный двор дышал принуждением и стерильностью.       «Чем мне дышать в этом мире?» — думал он порой, чувствуя, как от детских воспоминаний в груди разливается горькое тепло.       Может, в том и была правда. Причина их заключения — показать, что их мир может быть таким. Убогим, стерильным и абсолютно безразличным. Может, он должен пожалеть всех тех, кто бродил по земле, стараясь отыскать исцеление.       Может, он,тот самый Драко Малфой, должен понять, что небо бывает столь низким. Понять и пожалеть себя?       Он не завидовал людям, вышедшим на прогулку. Его целитель оспорил бы его утверждение, но Драко не стремился на улицу с тех пор, как их заперли. Сорок минут на прогулку — и четыре часа на еженедельную групповую терапию.       Они звали это лечением, он же считал настоящим заключением.       Им не позволяли разговаривать с кем-то извне, не давали читать прессу или слушать радио, не сообщали о гремящих на всю магическую Британию судах. Откуда тогда он узнал? Любой дурак, умеющий логически мыслить, пришёл бы к тому же выводу. Сейчас они подростки, пострадавшие во взрослой войне.       На использование магии поставили запрет, будто бы эта больница была заключена в тиски магловского мира. Здесь для них не было выхода — и Малфой был уверен, — нет будущего. Оставалась только боль прошлого, которая всё никак не отпустит.       А там, за окном, был приятный погожий день. По-летнему тёплый, и духота отсчитывала время до его следующего дня рождения. Но солнечные лучи совсем не согревали сад, как и его почти пустую комнату. ***       Очередной вторник. В какой-то момент Драко почти сбился со счёта, который именно.       Драко до лечения и не подозревал о том, как он ненавидит вторники. Ему казалось абсолютным безумием садиться в круг и рассказывать о годе войны друг за другом. Тогда как он воевал намного дольше с самим собой. Словно кто-то что-то не понял с первого раза, словно кто-то не проводил неделю, сражаясь с собственными кошмарами. Выдаваемые зелья не помогали и были отвратными на вкус.       Первая неделя прошла бодро. Они все считали, — Драко мог бы поклясться, — что их выпустят через пару-тройку недель. Многие не понимали, что они здесь делают: собрали не только волшебников, но и маглов, перенёсших нападение.       Казалось нелепым столь прямое нарушение статута секретности. Но, похоже, никого из Министерства это не волновало. Они исправляли ошибки.              Вторая прошла медленнее. Время требовало анализа, а к очередному вторнику пришло осознание — их не отпустят.       К третьему вторнику сдались почти все. Перестали рассказывать, перестали вникать в собственную боль и пытаться понять чужую. Просто сидели, уставившись на целителя в центре.       Маглы, кстати, звали его психиатром. Это Драко узнал на четвёртый вторник.       Сраный Лоутер не сдавался. Поправлял очки и расправлял манжеты лимонной мантии. Посмеивался, отвечая на вопросы храбрых маленьких девочек о том, почему не носит синюю униформу, как принято. И вытягивал слово за словом… Каждый на этой сраной встрече должен был что-то сказать. Про себя, о войне, о чувствах.       Но иногда его усилия оказывались тщетными и молчали даже доверчивые маглы, измученные кошмарами. Драко их слышал через три комнаты — те кричали так, как если бы их резали на живую. Возможно, так и было.       В такие дни Лоутер их отпускал, лицемерно говоря, что на сегодня они закончили. Но затем снова наступал вторник, и мужчина в лимонной мантии усаживался на старый, скрипучий стул, мягко улыбаясь и глядя поверх очков, говоря набившую оскомину фразу:       — Спасибо, что пришли на нашу встречу. Кто-нибудь хочет рассказать первым?       Все «пациенты» просто пялились кто куда, находя развлечение в окрашенных лазурью стенах. В этой зале отсутствовали картины и окна, а люди были предоставлены сами себе.       «Спасибо, что пришли», — звучало для Драко как насмешка, которая каждый раз прокручивалась в голове. Он ненавидел это чувство.       Будто бы у него был выбор. Будто бы у кого-то из них был выбор. Будто бы кто-то отвечал иначе на скучный вопрос психиатра. Так, словно они были счастливы каждый вторник. Словно и не было одного и того же вопроса каждый грёбаный раз.       — Мистер Малфой, не хотите начать? — посмотрел на него психиатр, вызвав очередную волну отторжения.       — Что? — зло уставился в ответ Драко. — Вы слышали мою историю десятки раз. На хуя мне рассказывать это снова? Для кого?       — В этом суть групповой терапии. Вы высказываетесь, говорите, что вас беспокоило на этой неделе. Это помогает, мистер Малфой.       Стёкла его очков блеснули, как горькое напоминание.       — Это ни хуя не помогает, — злобно фыркнул Драко и, сложив руки на груди, откинулся на спинку стула.       — Я согласна с Малфоем, — тихо проговорила Грейнджер.       И Драко пробрал её голос. Он был таким же сломанным. Драко узнал этот тембр, тонкое дрожащее раздражение — казалось, он слышал самого себя.       Удивительно, что та самая золотая девочка чувствовала то же самое — терапия ни хуя не помогает.       — Вы, видимо, просто наслаждаетесь, слушая, как нам хуёво. Но нам не помогут разговоры. Зелья? Да, если вы, наконец, додумаетесь увеличить дозировку. Личная терапия? Быть может, в ней и был бы толк. Но групповая? — ядовито рассмеялась Грейнджер и выплюнула слова: — По моим наблюдениям после групповой терапии всем становится только хуже. Ах, вы же уходите домой и не слышите, как дребезжат стёкла от ночных криков. Каждый из нас, — начала она, показательно поднявшись и обведя взглядом собравшихся подростков, — проецирует чужую боль на себя. Потому что это то, что мы пережили. А вас там не было, так что вы не имеете права сидеть здесь…       — Мисс Грейнджер, — тяжело выдохнув, прервал её тираду Лоутер. — Вы уже высказывали свою точку зрения. Но групповую терапию для вас ещё не отменили, так что давайте начнём заново. Вас это тоже касается, мистер Малфой. Итак, кто-нибудь из присутствующих хочет начать?       Магла в углу потянула дрожащую руку, а её голос был тих и пронзителен, как жужжание комара. Больничный халат на ней болтался, ненароком показывая перевязанные раны.       Драко прикрыл глаза. Он прекрасно понимал, почему маглов тоже здесь держат. Они были живым свидетельством магической войны.       Малфой отвернулся от тошнотворного зрелища, а заодно и от Лоутера, кивнув Грейнджер в знак благодарности. Кто бы мог подумать, что именно она останется гласом разума в этом послевоенном безумии?       Он развалился на стуле, откидываясь на спинку. Ненароком заметил, как некоторые сцепили между собой руки до побелевших костяшек. Каждый раз на групповой терапии Малфой не мог избавиться от мысли, что всё это больше походило на какую-то ублюдскую секту.       Может, ему стоило поблагодарить за отсутствие стола, на котором огромная змея сжирает его преподавательницу? Он как-то слышал, что колдомедики обсуждали возможность проецирования их страхов. Долбаные ублюдки.       Каждый раз казалось, что в какой-то момент они все вместе возьмутся за руки и хороводом призовут дух тёмного лорда в стерильный двор.       Поделившись размышлениями с Грейнджер, он первый и единственный раз увидел, как она смеётся в этом месте. Тогда Гермиона ему объяснила, что групповая терапия по сути аналог анонимных алкоголиков. Но что это? Драко знать не знал, но необъяснимо доверял. Такая терапия, по её мнению, могла бы сработать. Будь люди честнее, а их проблемы проще — не изломанные войной судьбы, а что-то более банальное.       Они с Грейнджер не были друзьями. Не обменивались дружескими улыбками, не делились секретами и не ждали сочувствия. Но среди всех этих людей в этом бушующем море они стали маяком друг для друга.       Драко был уверен: только они двое по-настоящему сражались со своими демонами. Стиснув зубы, выживали в этой новой сюрреалистичной реальности, в которую их — и, хах, маглов, — забросило грёбаное Министерство.       Тогда Малфой думал, что всё закончится после тюремного срока. Тогда ему дали мало, и Азкабан не успел высосать из него все соки. Хотя даже не пытались — жутких тварей там больше не было.       Но после выхода его сразу же направили на терапию. Без права выбора. Лоутер — чёртов ублюдок — каким-то образом разглядел то, что Драко всеми силами прятал даже от самого себя.       Именно по его заключению Малфою, как и большинству здесь, предстояло провести в этом помещении минимум полгода. И выслушивать исповеди людей, которым он не сочувствовал. Видимо, только так он докажет, что достоин «обычной жизни», что бы это теперь ни значило.       Почти год в тюрьме, полгода — в больнице. Драко смирился, ему давали учиться и готовиться к экзаменам. Надо же, тюремное заключение не повод бросить школу. Но больше всего раздражала групповая терапия.       Сначала он просто сидел молча, уставившись в одну точку. Не говорил. Не слышал. Не слушал. Его раздражало происходящее до холодной ярости, но Малфои всегда умели выжидать.       На групповой терапии он демонстративно игнорировал всех, а на индивидуальных встречах играл роль глухонемого. Он не хотел знать, как жизнь обошлась с другими. Ему не было до этого дела. Но всё изменилось в тот момент, когда в комнату ввели её.              Грейнджер.       Бледную, болезненную, высохшую до пугающей хрупкости. Она выглядела так, будто её только что выплюнул Дементор. Некогда громкая заучка, раздражающе правильная, теперь напоминала живой труп. Она не говорила. Не двигалась. Лишь смотрела в пустоту мёртвым взглядом, даже не реагируя, когда кто-то называл её по имени. Но время делало своё.       Постепенно она начала оживать. Сначала — едва заметно, мельчайшими штрихами. Затем всё увереннее. Но если раньше она тянулась к каждому несчастному, пытаясь помочь, то теперь била словами, словно хлёсткой плетью, и защищала своё пространство так же яростно, как когда-то защищала идеи о добре и справедливости.       Теперь она плевалась ядом, порой даже похлеще Малфоя. Но они всё ещё не были друзьями. ***       Странная картина: спокойно разговаривающие Малфой и Грейнджер. Бледно-зелёные больничные робы сгладили углы, поставив их на один уровень. Больше никаких различий, высокого и низкого статуса, никакой крови.       Их общение началось с короткого диалога о погоде.       Пришедшая осень окрасила скудно-зелёный сад в яркие краски, среди которых сияло золото. А воздух, даже сквозь закрытые окна, нёс в себе ароматы осени и солёный привкус моря. Это был первый намёк на то, где их держат.       Драко за месяцы пребывания облюбовал уединённую лавочку, сокрытую за ветвистыми изгородями. Даже осень не смогла оборвать все листья с переплетений лоз. Его репутация, его короткие рассказы на групповой терапии сработали сдерживающее — никто не решался занять место рядом с ним.       Знающих людей пугала метка на оголённом предплечье. Будто бы её истлевший вид мог заставить их исчезнуть. Или он, безоружный без своей палочки, мог их убить тёмным ритуалом. Маглы — просто боялись.       Малфой иногда думал, что их убивает нахождение рядом с теми, кто относится к тому же миру, что их мучители. Вот оно, торжество правосудия. Даже для лечения изломанных молодых волшебников использовали маглов как инструмент. Порой его удивляло, как Грейнджер — вечная защитница, — всё ещё не сорвалась.       Его устраивало одиночество. Ему было комфортно оставаться наедине с собой и спокойно дожидаться, когда их отпустят.       Но Грейнджер не боялась. Может, только это дурацкое бесстрашие не исчезло под бесчисленными паническими атаками.       Первый раз Грейнджер просто посидела на другом конце лавочки, уставившись прямо перед собой. Драко даже показалось, что в её голове крутятся шестерёнки. То ли она пыталась понять преимущества этого места, то ли причины, по которым он выбрал эту лавочку, а не идентичную соседнюю.       На второй день — она притащила книгу. Ничего удивительного. Однако за сорок минут «прогулки» Гермиона не перевернула ни одной страницы.       Уже на третий день он зафиксировался на буйстве её волос. Драко мог бы сравнить растрёпанный ужас с облетевшими кустарниками вокруг них. Но копна на её голове вопреки всему выглядела живой, упрямой и несломленной, даже несмотря на то, что сама Грейнджер выглядела призраком.       Заговорили они только спустя две недели. Совсем как истинные англичане.       — Грейнджер, — пробормотал тогда Драко, краем глаза наблюдая, как крупные капли вплетаются в её волосы, — дождь идёт. И твои, эм, волосы… Они же сильнее спутаются. Иди внутрь?       Мерлин, он пытался быть вежливым. Но его голос звучал охрипло и низко, оттого угрожающее. Особенно под аккомпанемент криков во дворе и шумной гурьбы, что направлялась в здание. Как будто никто и не подозревал о том, что осенью может идти дождь.       — Решил избавиться от меня, Малфой?       — Что ты, Грейнджер, — выдавил он призрачную ухмылку, жалко подобие тех, коими он одаривал её в школе. — Просто боюсь за твои волосы.       Гермиона только хмыкнула, продолжая бесстрастно наблюдать за тем, как капли дождевой воды смачивают чистую белизну магловской книги. Бумага пучилась, а чернильные строки держались. «Всё, что мы видим иль чем кажемся, лишь сон, лишь сон внутри другого сна» ***       Столкновение возле его комнаты было странным. Словно в насмешку, его поместили рядом с маглами и в самом отдалённом углу. Ему было странно, что Грейнджер вообще забрела сюда — к ней было привилегированное отношение ото всех, кроме мудака Лоутера. Её комната была чистой и светлой, близкой к пункту медицинского персонала.       Сейчас же Грейнджер дрожала. Это выглядело весьма ужасающее в вечернем полумраке. Её кожа под холодным светом больничных ламп казалась восковой, а по лицу бесшумно катились слёзы. Язвительная шутка погасла, не успев увидеть свет. Очевидно, что вечно упрямая Грейнджер теперь искала помощи.       Малфой не смог отказать. Он втащил её внутрь, усадив на свою разобранную кровать. И запаниковал, чувствуя, как в груди нарастает непрошенное беспокойство.       — Ну, Грейнджер. Воды? Врача? Или зелье? — На тумбочке стояла выданная сегодня склянка с очередной слабой дозировкой. Драко пытался понять, что ей нужно и как помочь. Но Гермиона, казалось, утопала в собственной боли и не могла выйти из кошмара.       Тогда он просто накрыл её пледом и, осторожно притянув к себе, заключил в объятия. Его рука двигалась по её спине медленно, успокаивающе, пока она содрогалась в истерике. Он не знал, сколько прошло времени — час, два, вечность? Постепенно её рыдания стихли, дыхание выровнялось, и она уснула, уткнувшись носом в его плечо.       Было чертовски непривычно просыпаться на односпальной кровати с кем-то. Когда Драко с трудом вынырнул из забытья, Гермиона уже сидела. Он в очередной раз поразился, что она тень себя прошлой. Не было той бесящей девчонки с Гриффиндора. А в сером предрассветном утре в её глазах явно читался ужас.       Каштановые пряди прилипли к вспотевшей коже. И только заметив это, Драко понял: его рука онемела, а подушка влажная. Он раньше и не думал, что некоторым из них кошмары снились в беззвучном режиме.       — Что с тобой, Грейнджер? — спросил он и чертыхнулся, хотелось осторожно. Внутри бился страх, что громкий звук попросту разобьёт её. Но все опасения были напрасны. Гермиона повернула голову, едва заметив, что он пошевелился.       — Разве ты не слышал мою историю?       Драко нахмурился. Её история была частью той, что мучила и его, и этот момент не хотелось вспоминать вновь. Он, казалось, пропустил это на групповых терапиях, сам того не заметив, что не хочет вспоминать о том, как его тётушка пытала его однокурсницу в его доме на мраморных полах.       В Азкабане ему снились её крики. Но, конечно, он никому об этом не сказал.       — Я думал, ты здесь из-за пыток моей ебанутой тётки.       — Нет. — Её голос был слабым. — Ну, частично… Она была первой, кто надломил мою психику. Но не она стала причиной моего появления тут.       Ему показалось, что Гермиона посмотрела на него с какой-то смешинкой в глазах. Мол, ты знаешь, сколько уже прошло с того времени?       — А что? — Драко нахмурился, откидываясь обратно на подушку. Руку неприятно щипало.       Между ними надолго повисла тишина. Из коридора донёсся звук смены персонала, издалека вновь послышались рыдания. Малфой привычно насторожился прислушиваясь. В этот момент он пропустил, как Гермиона глубоко вздохнула, закрыв глаза. Её шёпот был практически неуловим:       — Сивый. Он… он…       Грейнджер снова разрыдалась. Её тонкие плечи содрогались от всхлипов. Но звука практически не было, она была такой тихой, словно боялась помешать… Или привлечь внимание.       — Тш-ш, Грейнджер, не нужно. Расскажешь когда сможешь, — как можно мягче сказал Драко, потянувшись, чтобы вновь её обнять.       — Нет, ты не понимаешь. — Вытерев слёзы тыльной стороной ладони, она открыла прячущийся за мокрыми ресницами затравленный взгляд. — Он… разорвал Падму.       Драко почувствовал, как желудок совершил кульбит, словно внутри него что-то резко оборвалось и зависло холодным, тяжёлым грузом. Образ студентки Рейвенкло с тёмными умными глазами предстал в памяти.       — Что? — спросил Драко, и в его голосе звенело непривычное ему отчаяние. Оно же наполнило воздух, пока Гермиона молчала, собираясь с мыслями.       — Когда он… Волдеморт, когда он пал, все радовались. Тогда начали организовывать расчистку. Мы с Падмой были назначены в лес, и там было так мирно, так тихо…       Гермиона словно захлебнулась словами, но продолжила:       — Мы думали, осмотрим территорию и вернёмся. Падма предложила разделиться, хотя нам запретили, и мы обещали… Но я… Я зачем-то согласилась… — Она судорожно втянула воздух. — Я ушла, а потом услышала её крик и побежала назад… И увидела его.       Гермиона говорила рваными фразами, будто слова царапали горло изнутри.       — Он рвал на ней одежду. Кусал её. Царапал. А потом… заметил меня. И просто… просто разорвал её пополам.       У Драко пересохло в горле. Непрошенной вспышкой пришли его воспоминания.       — Я не помню, что было дальше, — продолжила она, еле слышно. — Всё было на адреналине. Я не помню, как выбралась из леса. Не помню, как оказалась в Норе. Последнее, что вспоминаю перед тем, как очутилась здесь, — Джинни. Она гладила меня по голове, словно ребёнка.       Драко сглотнул.       — Ты… ты не знаешь, что с ним стало?       Грейнджер посмотрела прямо на него.       — Мне сказали, что я убила его. Но я этого не помню.       Она выглядела испуганной. Сломленной. Но внутри него вдруг разлилось странное облегчение. Монстр мёртв.       То утро стало знаковым. Оно разрушило между ними стены, укреплявшиеся годами. Драко был в детском восторге, что она ему доверилась. Они стали неразделимы. И персоналу это не понравилось.       Драко чувствовал их колкие взгляды, их шепотки каждый раз, когда героиня войны приближалась к нему, бывшему Пожирателю смерти. Но какая разница? Их одинаково не красил бледно-зелёный цвет больничных роб.       А вот старик Лоутер был в восторге. Драко часто замечал, как его глаза сужались, словно его любимые лабораторные мыши наконец-то показали прогресс. Чувствовал, как взгляд скользит по ним, даже когда они сидели во дворе.       Впрочем, их реакция для него не имела никакого значения. Грейнджер приходила к нему по ночам. Без стука, без слов — ему даже не нужно было отпирать дверь. Иногда её плечи дрожали, слёзы стекали по щекам. В такие моменты она ложилась рядом и засыпала, уткнувшись носом в его грудь. Иногда в самые мрачные ночи, он сам стоял у её двери. И тогда уже Гермиона притягивала его к себе, а её дыхание путалось в его волосах, прогоняя кошмары.       Та боль, что они оба чувствовали, объединила их. Рамки стёрлись, чистота крови была не важна, а детские обиды остались в прошлом. Перед лицом душевной боли всё это становилось бессмысленным.       Они стали друг для друга маяком, который не позволял утонуть в темноте.       Это не было дружбой. Это не было любовью. Они это точно знали. Поняли, когда в одну из ночей она пришла без слёз.       Услышав остановившиеся шаги, Драко подошёл и открыл дверь, ожидая увидеть очередную истерзанную кошмарами версию Грейнджер, но вместо этого встретил её спокойный, уставший взгляд.       — Грейнджер? — Он нахмурился. За эти месяцы он привык к её определённости. — Что-то случилось?       — Дурной сон, — сухо ответила она и, подвинув его в сторону, шагнула в комнату.       — Конечно, проходи, чувствуй себя как дома, — ухмыльнулся он, но всё же захлопнул за ней дверь и последовал следом.       — Мне просто было… одиноко, — тихо призналась она.       — Одиноко?       — Да. Не хочу спать одна сегодня. Можно останусь у тебя?       Драко вскинул брови.       — Это, конечно, очень странно, Грейнджер, что ты спрашиваешь…       «Так, будто не было бесчисленных ночей до», — он мысленно добавил, а пауза словно говорила сама за себя.       — Оставайся. — Он запустил руку в волосы, раздумывая, зачем ему вообще это нужно. — Сегодня ты у стены.       — Там холодно, — поморщилась она. Угловая комната здания казалась насмешкой над бывшим Пожирателем.       — Я знаю. Поэтому ты у стены.       Гермиона вздохнула, но спорить не стала.       Он погасил свет, и они легли в привычную позу. Она — спиной к нему, её голова на его руке. Он — укрывая её своим теплом, закидывая ладонь ей на талию, словно доказывая самому себе, что она здесь, что она в безопасности.       Но этой ночью всё было иначе.       Она не плакала. Он не был потерян в собственных мыслях. Его пальцы аккуратно скользнули по обнажённой коже её живота. Медленно, осторожно.       Она вздрогнула, а затем, резко выдохнув, развернулась к нему лицом. Их носы почти касались.       Драко затаил дыхание.       Он прикоснулся к её губам, но едва ощутил тепло её кожи, как что-то внутри него дрогнуло.       Что-то, чему он не мог позволить случиться. Он отстранился.              — Что… — Её голос был хриплым, дыхание сбивчивым. — Что с тобой, Драко?       Он сглотнул, не в силах встретиться с её глазами.       — Я не могу, — наконец выдавил он. В его голосе было столько страха, что даже ему самому стало не по себе.       — Потому что это я? — тихо спросила она.       — Нет. Дело не в тебе. — Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как накатывает удушающее беспокойство. — Это просто… отголоски прошлого.       Ему нужно было больше времени.       Простое, чёртово «больше времени».       Грейнджер кивнула, и в её глазах не было ни упрёка, ни злости. Только понимание. Она снова отвернулась и устроилась поудобнее, а он всё так же продолжал лежать рядом, прислушиваясь к её дыханию, борясь с собственными призраками.       Он не спал всю ночь. То любуясь девушкой, что спокойно сопела в его объятиях, то думая, что пришло время выбираться из центра.       Наутро он рассказал свою мысль Гермионе о том, что пришло время притворяться. Делать то, что они умели лучше всего. Признать, что вся эта групповая чушь им помогает, чтобы как можно быстрее выбраться отсюда и получить долгожданную свободу. ***       Три месяца пролетели быстро. Их выпустили на свободу. Как он и догадывался, закрытый лечебный центр находился на берегу Северного моря. Его воды дышали свободой. Но их свобода оказалась совсем не такой, какой они её себе представляли.       Возвращение в Лондон было сродни мимолётной эйфории. Драко глубоко вдохнул воздух после дождя, запах мокрого асфальта и привкус Темзы. Почувствовал на отголоске слабого ветра — всё это должно было стать для него освобождением. Но он ощущал только пустоту.       Больше не было распорядка дня. Не было установленных правил и лимонно-жёлтых мантий, постоянно маячивших в пределах видимости. Больше никто не диктовал ему то, кем он должен быть. И он оказался потерян.       Кем же он был? Мать уехала во Францию сразу после освобождения. То время он ещё застал, был рад за неё, и благодарен показаниям, что вытащили её из грязи. Отец — сгнил в Азкабане. Документы о вступлении в наследство пришли ещё в тюрьме, и Драко подписал, стал лордом. Когда-то он мог бы гордиться этим титулом, но теперь у него не было никаких эмоций.       Да и что значил титул, если он сам не чувствовал за ним никакой силы? Стоило ли ради этого менять весь свой мир? Драко не знал, но не мог не думать.       Кровь. Чистая. Грязная. Одинаково красная.       Они твердили ему о её чистоте с рождения, но что это дало? Мать уехала, отец умер.       На его руках были чужие смерти, хоть он и не убивал. И была ещё одна несостоявшаяся жизнь, хотя он не мог ничего сделать, чтобы её спасти.       Он долго говорил с Грейнджер о том, что будет после их лечения. Обсуждали планы на будущее. Гермиона вновь улыбалась, только слегка, но уголки её губ стремились вверх. Говорила, что поживёт пока у Поттера — тот не переставал писать письма, попадавшие в закрытый центр неведомым образом.       Драко намеревался переехать и поискать квартиру в магическом Лондоне. У него не было сил и желания возвращаться в поместье. Но и обременять Грейнджер своей компанией больше не смел. Боясь признать, что для него это стало необходимостью.       Воспользовавшись порт-ключами, они перенеслись в приёмную Министерства Магии. И стоя перед каминами, оба поняли: их планам не суждено было сбыться.       Гермиона не хотела быть обузой для Поттера. Весело щебечущая секретарша успела рассказать последние новости, пока выдавала их палочки. А о помолвке Поттера и Уизли было сообщено на главной странице Пророка, раскрытого за стойкой.       Драко и Гермиона молча переглянулись — и без слов согласились, что связь, которая образовалась между ними за эти месяцы, была единственной вещью, что ещё держала их на плаву.       — Что теперь? — спросила Гермиона, стоило им выйти на улицу. На удивление одежда не висела на них комом, а прохожие не косились. За почти два года многое изменилось.       Солнечные лучи освещали Косую аллею, но оживлённая суета казалась чужеродной. Словно им здесь было не место.       — Куплю квартиру, — ответил Драко. — Думаю, мне стоит найти место, где я смогу сосредоточиться. Где смогу просто быть… Собой. Может, навещу мать.       — А я? — Гермиона горько усмехнулась. — Что делать мне? Каждый раз, когда я думаю о будущем, мне становится страшно.       — Мы все потеряли что-то важное, — произнёс он, тщательно подбирая слова. — Но это не значит, что мы не можем построить что-то новое.       Она внимательно на него посмотрела:       — Ты правда так думаешь?       В её глазах было что-то большее, чем просто сомнение. Это было желание. Жажда света. Стремление найти дорогу обратно к жизни.       Драко глубоко вдохнул, всматриваясь в её лицо. Пребывание в центре пошло на пользу: лечебная диета в сочетании с режимом помогли телу Грейнджер быстрее восстановиться после самоистязания.       — Да, — твёрдо сказал он. — Думаю, мы можем начать с того, чтобы просто… быть собой.       Без прошлого. Без ожиданий. Без страха.       Гермиона кивнула. А затем протянула ему руку для прощания. ***       Драко потребовалась неделя, чтобы, наконец, обосноваться на окраине магической части Лондона. Его репутация всё ещё плохо пахла. Но он больше не выбирал.       Квартира была далека от идеала и роскоши. Но её было достаточно. Уютная, с высокими окнами, пропускавшими солнечный свет. Такой быт казался почти нормальным. Обыденным. Спокойным.       Стерильным. Он искусно изменил обои с помощью магии. Но даже эта чистота не смогла скрыть хаос, царивший у него внутри. Как бы он ни пытался начать всё заново, тени прошлого преследовали его в каждом отражении в зеркале, в каждом внезапном всплеске воспоминаний. Не было даже крупицы того спокойствия, которое он ощущал, держа на руках Грейнджер.       Осознав свои чувства, он не хотел её больше беспокоить. Вот только Грейнджер стояла на пороге, нерешительно сжимая в руках дорожную сумку.       — Ты уверен, что я могу остаться? — спросила Гермиона, её голос был тихим, почти робким. Драко тяжело вздохнул, скрестив руки на груди.       — Разве я не повторил это по меньшей мере десять раз? Ну или ты можешь оставаться и дальше у Поттера, если тебе понравилось.       Она улыбнулась. Драко почувствовал странную уверенность, словно обретя твердую землю под ногами. Как будто впервые за долгое время он не сомневался ни в себе, ни в своих решениях. Гермиона сделала шаг внутрь.       — Я не хочу тебя осуждать, — произнесла она, оглядываясь по сторонам. — Но твоё желание покинуть центр было сильнее, чем у меня. И, если честно, я просто не знаю, как… как нам дальше.       — А ты и не должна знать, — спокойно ответил он, легко снимая с её плеча сумку и ставя её у безликой стены. — Просто живи.       Он смотрел на неё без осуждения, без ожиданий. ***       Каждый четверг они ходили на терапию. Каждую пятницу пили чай в одной и той же кофейне. Каждое воскресенье гуляли по парку. Иногда они ходили в гости к Поттеру, иногда — к Уизли. Вместе.       Они не называли это дружбой. Не называли любовью. Они просто были. Но неизменно молчали и оставались дома каждый вторник.       Он наблюдал, как день ото дня к Гермионе возвращалась жизнь. Из ходячего мертвеца в слабо улыбающуюся девушку. Рядом с ней и он оживал. Безжизненный взгляд сменился ясным, скулы не выпирали так, словно он скелет, обтянутый кожей.       Изменения замечал и психолог — ещё одно слово, которое Драко пришлось запомнить. Очередной мозгоправ, казалось, подмечал всё. Целитель всегда сидел, откинувшись в кресле. Но такая поза была обманчиво расслабленной. Малфой познал это на своём опыте.       — Вам нужно попробовать, Драко.       Его рука сжалась в кулак. Он ненавидел этот кабинет — слишком светлый, слишком открытый, слишком… честный. В этом месте не получалось спрятаться от себя.       — Вернуться туда? — сквозь сжатые зубы процедил он, не поднимая глаз.       — Да. Прийти и прожить всё заново. Посмотреть страху в глаза. Дать прошлому уйти.       — Это не сработает. — Его голос был глухим, полным напряжения. — Этот дом — это руины. Призраки, от которых не сбежать.       Психолог кивнул, обдумывая его слова.       — А может, дело не в доме? — спокойно спросил он. — Может, призраки живут не в стенах, а в тебе?       Драко замер. Его дыхание сбилось.       — Вы правда думаете, что если я туда вернусь, то вдруг перестану просыпаться по ночам от криков, которых уже нет?       — Думаю, что если вы туда вернётесь, то, возможно, перестанете от них убегать. ***       Гермиона смеялась. Пока он был на терапии, она решила навестить Уизли в магазине. Он смотрел на неё с восхищением. Солнце играло в её волосах, а она рассказывала что-то — про кота миссис Трелони, который свалил зелья на полку в лавке, про то, как Рон в панике пытался всё исправить и чуть не поджёг магазин.       Драко смотрел на неё и внезапно понял: это больше, чем просто «быть».       — Грейнджер. — Его голос был непривычно серьёзным. Она подняла на него взгляд. — Мне сказали… что нужно попробовать прийти в дом и прожить всё заново.       Её лицо помрачнело.       — Ты решил пойти?       Он сжал кулаки, словно от этого зависел ответ.       — Я… Да. Нет. Я не знаю. — Он глубоко вдохнул и, наконец, сказал: — Пойдёшь со мной?       Она не раздумывала.       — Конечно. ***       Наступившая без предупреждения осень давила серым небом. Воздух на исходе лета был тяжёлый и липкий. Или, быть может, то кричал в нём страх перед огромными кованными вратами и запустевшим садом.       Малфой-мэнор встретил их опустошением. Тишина была столь плотной, что казалось, — вот-вот и она треснет, разлетаясь на осколки. Прошедшие два года никак не сказались на доме.       Хвала законам. Имущество Малфоев было нетронуто, потому что единственный наследник находился на перевоспитании. Хотя Драко не сомневался, что многие в Министерстве жаждали доступа в поместье.       Безмолвие дома никак не изменилось. Даже находясь в запустении, он величественно возвышался среди огромных территорий. Казалось, всё осталось прежним. Но они стали другими.       Он изменился. Он привёл сюда маглорожденную волшебницу и совсем не для того, чтобы вновь обагрить мраморные полы. Он держал её за руку.       Драко шагнул внутрь первым. Магия оберегов объяла его, коснувшись печатки на большом пальце, и отпрянула. Весь дом словно приглашающее выдохнул.       Гермиона сжала его руку так сильно, что её ногти прорезали ему кожу. Он почувствовал не боль, а плотный страх, струившийся от неё, как звенящий напряжением воздух перед ударом молнии.       Она помнила. Он тоже.       Воспоминания никуда не исчезли. Не перекрылись более травматичными событиями. Остались её спусковым крючком. И его, как оказалось. Вернувшись в этот дом — его родной дом — они словно сыграли в русскую рулетку.       Мраморный пол был покрыт слоем пыли. Но даже это не мешало ему вновь видеть её. Скорчившуюся Гермиону Грейнджер на полу его гостиной. Безумно кричащую и умоляющую под пытками его сумасшедшей тётки.       Он уже не мог сказать, что именно требовала Беллатриса. Но отчётливо помнил собственные эмоции. Этот день кардинально отличался. Не было привычного отвращения. Был лишь животный страх — совсем такой же, как в её глазах, закатывающихся от боли.       В тот день он ничего не сделал. Как не сделал во многие другие похожие дни. И все они были вырезаны у него под кожей.       Гермиона продержалась недолго: её дыхание сбилось, а слёзы покатились вниз. Она осела кулём на пол около двери, смотря прямиком в центр комнаты. Обхватила себя руками, стараясь удержаться в этой реальности, не позволить страху утянуть её обратно в омут прошлого.       Глубокие всхлипы прорезали застоявшуюся тишину. Её било крупной дрожью, будто бы от холода. Но он точно знал — дело совсем не в том, что обезлюдевший дом выстыл.       В этот раз Драко не растерялся. Он не раздумывал. Просто притянул её к себе, крепко обнял. Её пальцы вцепились в его мантию, дыхание сбивалось в его плечо. Он поглаживал её спину, пытаясь вернуть в настоящее, но напряжение только росло. В ней. В нём. В этом доме.       Прошло время, прежде чем Гермиона смогла поднять голову. Глаза были красными, голос сорванным.       — Ты уверена, что хочешь идти дальше? — Драко сам не узнал свой голос. Теперь их затея казалась ему глупостью.       — Да. — В её хриплом голосе прорвался привычная нотка гриффиндорской храбрости. — Я обещала.       — Мой боггарт наверху. — Он криво усмехнулся. Он никогда ей не рассказывал.       Она поднялась по лестнице, он последовал за ней. Подъём по лестнице казался бесконечным. Каждый шаг — как гвоздь в прошлое. Когда они остановились перед дверью его детской комнаты, внутри что-то сжалось. Он обернулся к Гермионе. Она кивнула, показывая, что будет рядом.       Драко открыл дверь. В нос ударил запах пыли и затхлости. Внутри царила гнетущая тишина. Полумрак лишь слегка рассеивал свет, пробивающийся сквозь тяжёлые портьеры.       Реальность разорвалась. Воспоминания захлестнули. Ударили с такой силой, что в голове зазвенело.       Тот вечер был столь же мрачным. Пахло отвратительно, воняло псиной. А снаружи грохотал дождь, заглушавший многочисленные шаги, но не их смеющиеся голоса.       Пожиратели смерти вваливались в дом, волоча за собой своих жертв. Всё это были маглы. На мгновение ему показалось, что среди них была и та переломанная девчушка из центра.       Вспомнился холодный взгляд матери, исчезающей в дальних коридорах. Драко тогда посмотрел ей вслед, но не успел сделать и шага прочь, как ему на плечо легла когтистая ладонь. За окном всходила полная луна.       Остальное было как в тумане.              Сивый.       Вспышка. Напуганная девочка. Ей всего-то было лет пятнадцать. Она казалась такой хрупкой среди чёрных плащей.       Вспышка. Разорванное обагрённое платье. Её тело тряслось в такт толчкам, а в опустевших глазах уже не было осознанности.       Вспышка. Хруст костей. Пронзительный крик, впивающийся в барабанные перепонки.       Вспышка. Кровь. Так много крови. Сырой запах, забивающийся в ноздри.       Вспышка. Её последний всхлип, и тело, лишённое жизни, превращается в куклу, которой больше не нужны дыхание и страх.       Сивый продолжал ещё долго, несмотря на мёртвое тело.       Звуки. Запах. Ад. Его дом, его поместье стало могилой для многих молодых жизней. Драко вынырнул из кошмара задыхаясь. Мир словно сжался до размеров комнаты, до непрошенных воспоминаний, вспыхивающих в памяти.       Он схватил воздух ртом, сдавливая крик. Драко знал, тот не поможет заглушить кошмар и не сотрёт его из реальности.       — Малфой!       Чей-то далёкий голос пробился сквозь кровавую пелену перед глазами. Он звучал глухо, но настойчиво.       — Драко!       Он почувствовал, как его ударили по щеке. Чужая ладонь была холодной, но боль от пощёчины обжигала по-настоящему. Он был жив.       Драко открыл глаза, подслеповато щурясь в лёгком свете ночника. Гермиона стояла прямо перед ним с округлившимися тревожными глазами. Она была напугана до слёз, но её руки крепко схватили его, не позволяя утонуть в собственных страхах.       Малфой почувствовал, как его трясёт. Боль, преследовавшая в течение двух лет, наконец-то настигла. И сделала то, на что не были способны надзиратели и даже психиатр — задушила.       Воздуха стало катастрофически мало.       Драко рухнул на запылённый пол и прижался к ногам Гермионы. Она была его маяком в бушующем кошмаре.       Он содрогнулся всем телом, сдавленные рыдания прорвались наружу. Драко задохнулся, отчаянно вцепившись в неё, подобно утопающему в штормящем море. Он чувствовал то, насколько она тёплая. И её осторожную руку на своих волосах.       — Я здесь, — прошептала она, обнимая его крепче. — Теперь ты не один, Драко.       Его тело дрожало от накатывающихся волн боли. Казалось, весь организм разом сошёл с ума, каждая клетка билась в конвульсиях. А зубы сомкнулись так сильно, что челюсть заныла. Впервые он позволил себе выплеснуть всё то, что годами разрушало его изнутри.       Горячие слёзы скопились и промочили мантию Грейнджер. Но она не отстранилась, не испытала презрение к когда-то бывшему врагу. Не сказала лицемерно-лживое «всё будет хорошо», она просто была рядом.       Прошли минуты, может, часы. Постепенно дрожь успокоилась, дыхание выровнялось. Когда Гермиона слегка отстранилась и взглянула ему в глаза, он не увидел осуждения за нервный срыв. Драко показалось, что в её глазах он видит настоящего себя. Без прикрас и аристократического напыления.       Он судорожно выдохнул, проведя ладонью по лицу, чтобы смахнуть остатки слёз. Он вновь почувствовал себя опустошённым, но впервые за долгое время — не одиноким.       — Пойдём отсюда, — хрипло сказал он. Гермиона кивнула, не отпуская его руки.       — Знаешь, — сжав её ладонь, вдруг произнёс Драко, — у меня здесь огромная библиотека.