Часть 1

      Микаэла родилась в молитве.       Её мать умерла при родах — отец сказал, что это был дар. Значит, Бог пожелал, чтобы она явилась в этот мир без греха материнской слабости. Уже с первых дней её пеленали не только в ткани, но и в правила. Когда другие дети учились ходить, Микаэла училась стоять на коленях. Когда другие играли, она изучала Писание. Она не смела задавать вопросов — это был первый и самый страшный грех.       Отец был её светом, её законом, её богом.       Он не звал её "дочкой". Он называл её "Воительницей Господа".       Когда ей было семь, он заставил её держать меч до тех пор, пока руки не перестали дрожать.       Когда ей было десять — она выучила наизусть молитвы экзорцизма.       В пятнадцать — прошла обряд покаяния через кровь. Сама, по его слову. И каждый раз, когда он улыбался — редкой, ледяной улыбкой — она чувствовала себя достойной. — Ты — щит Господа, Микаэла. Не для счастья ты рождена. Для войны.       К восемнадцати годам она превратилась в девушку, от которой захватывало дух — но не потому, что она старалась. Она даже не знала, что красива.       Тёмные, густые волосы, не подчиняющиеся ни одной причёске, спадали ей на лицо, как вуаль, и делали её почти ведьмой на фоне строгой белизны церковных одежд. Глаза — зелёные, глубокие, с огненным бликом — совсем не смиренные. Но Микаэла никогда не смотрела на себя. Она не искала взглядов. Она молилась, и каждое движение её было как хоровод между благоговением и болью.       Парни из деревни приходили на мольбы не ради Господа.       Они приходили ради неё.       Они шептались на паперти, спорили, кому она улыбнулась хоть мельком. Один раз, когда она упала на колени слишком резко и порезала ладони — половина зала затаила дыхание. Это была не девушка. Это была икона из плоти, и каждый хотел коснуться её, как реликвии.       Но Микаэла не замечала.       Она видела только отца — стоящего у алтаря, молящегося громче всех.       Она видела в нём Бога.       И если бы он велел ей прыгнуть в огонь — она бы спросила лишь:       "До конца или пока кожа не обуглится?"       Отец Эдвард Эльвис — Пастырь, у которого не осталось овец.       Его вера началась с ужаса.       Он был молодым, когда впервые столкнулся с настоящим злом. Не образом из Писания, а чем-то, что сидело в темноте и дышало на него — не горячо, а пусто. То была не тварь. То была пустота между словами.       После той ночи он исчез на шесть лет. Люди говорили, что он ушёл в паломничество, другие — что его держали в монастыре на горе, где читают псалмы до крови из горла.       Он вернулся другим.       Спокойным. Леденяще спокойным.       Словно он поглотил нечто и теперь держит его внутри себя, запертое Писанием, болью и сталью воли.       Когда родилась Микаэла, он воспринял это как знак.       Бог дал ему солдата. — Мир слишком слаб для доброты. Я слаб. Ты не будешь.       Он не бил её из злобы — он наказывал её, потому что искренне верил, что боль делает душу чище.       Он говорил: — Где начинается слабость, там входит демон. Я не позволю тебе стать дверью.       С каждым годом его вера становилась не светом, а каменной клеткой. Он не разговаривал с людьми — он проповедовал. Он не учил — он очищал.       Он не любил — он спасал.       И всё же, он любил Микаэлу, по-своему. В его глазах она была последним щитом между ним и бездной. — Если ты выдержишь всё — значит, я был прав. Значит, мы спасены. Значит, Он слышит нас.       Он молился каждый вечер — не о мире, не о благословении, а о том, чтобы не предать свою святость. — Господи, не позволь мне засомневаться. Потому что если я усомнюсь — я вспомню то дыхание в темноте. И я сойду с ума.       Отец Эдвард не был чудовищем. Он просто уже давно умер внутри.       И всё, что осталось — это вера.       Которая не терпит ни сомнений, ни слабости.       Даже от дочери.       Особенно от дочери.       "И увидела она демона — и впервые не опустила глаз"       Церковь Святого Августина стояла на пригорке, словно гнилой зуб, торчащий из челюсти заброшенной земли. Годы прошли с тех пор, как её камни касалась что-то живое — кроме крови, пота и исповедей, вырытых кнутом.       Микаэла не думала. Никогда.       Бог думал за неё.       Отец говорил Его словами.       Она была Его мечом.       Когда на церковь обрушились низшие демоны, вынырнув из подземелий, словно крысы из прорванной гнилью трубы, отец поднялся на звонницу — наблюдать. Он не помогал. Он считал. Сколько ударов она пропустит. Насколько искренне будет корчиться от боли. Достойна ли она всё ещё носить клинок.       Сначала всё шло, как всегда.       Микаэла танцевала среди демонов, её движения были не искусны, а выучены. Не вдохновлённые, а отрепетированы до боли в костях. Она рвала пасти, ломала рёбра, истекала потом и кровью, и от этого лишь крепче сжимала меч.       Но потом — воздух сгустился.       Что-то вошло в её мир. Как игла в око.       Он появился внезапно.       Из тени, под луной, вышел парень — высокий, в красном развивающимся на ветру плаще с мечом, который, казалось, был не оружием, а продолжением его позвоночника.       Волосы цвета серебра трепал ветер, и в его глазах не было ничего от смирения.       Он увидел Микаэлу — и улыбнулся, как будто увидел не просто девушку, а пламя. — Ты, похоже, не из тех, кто нуждается в спасении, — сказал он, бросаясь в бой, — но я всё равно не удержусь.       Меч его засвистел в воздухе, рассекая демоническую плоть, как горячий нож масло. Микаэла замерла, поражённая не столько его появлением, сколько тем, как легко и непринужденно он уничтожал то, что для неё было каждодневной мукой. Он двигался с грацией кошки, с дерзостью шута, с яростью ангела-мстителя! — Эй, Воительница! — крикнул он, уклонившись от когтистой лапы. — Не стой столбом! Или ты только молиться умеешь? А ну-ка, покажи этим рогатым, как танцуют святые девы!       Что-то сломалось внутри Микаэлы. Не кость. Не вера. Что-то глубже. Она вдруг осознала, что все эти годы жила в чёрно-белом мире, а этот парень — яркая вспышка цвета, насмешливо танцующая перед её глазами.       Она стиснула меч. Впервые не по приказу. Впервые – по собственному желанию. И ринулась в бой, ведомая не словом отца, а диким, необузданным любопытством.       Отец на звоннице замер, будто его самого превратили в камень. В его глазах плескалась ярость, смешанная со страхом. Он видел, как рушится его мир. И виной тому — парень с серебряными волосами и улыбкой грешника.       Она впервые услышала голос, который не был голосом Бога.       Когда бой закончился, она стояла, едва дыша, перепачканная кровью, и смотрела на него. — Кто ты? — впервые за много лет она задала вопрос. — Данте, — ответил он, стряхивая с меча кровь. — Просто наёмник. Прибыл по работе. А ты, милая, явно работаешь сверхурочно.       Он засмеялся. — Кто ты, странник?— раздался спокойный голос отца, позади Микаэлы.       Та отступила назад, чувствуя, как дрожат пальцы рук. Она попыталась скрыть это, прикрываясь небрежно тканью, но было поздно, он заметил. — Святой отец! – Данте с нарочительной бравадой поклонился. – Неужели в ваших землях дефицит крепких парней? Заставляете хрупких дев сражаться с нечистью? Что-то не по-божески, вам не кажется? — Достаточно,— отец поднял руку, Микаэла немедленно встала подле него, притупляя глаза.— Уходите.        Её отец, был разочарован в Микаэле, но ещё он был зол, что какой-то проходимец справился с низшими демонами так просто. Слова отца, словно камни, отскакивали от её сознания, не оставляя места для оправданий. Она знала, что отец был зол, и теперь она должна понести наказание.       Микаэла сама наносила себе удары по спине, кожа наливалась багровым цветом. Каждая порция боли была словно подтверждением его гнева. — Слабость,— говорил отец, возвышаясь над ней.— Слабость в тебе отвратительна...       Микаэла молчала. Она принимала его. Верила в то, что она слабая, а этого не должно быть. Нельзя расстраивать его, нельзя подвести Бога.       Когда кровь, стекавшая по спине, наконец-то начала засыхать, она аккуратно, с дрожащими руками, взяла кусок ткани и начала обрабатывать раны. Боль нарастала. Она стояла в полутьме церкви, её тело горело от ран, но она не позволяла себе ни стона, ни слез. Воздух был густым, словно пропитанным кровью и святостью, и каждый вдох напоминал ей о её долге. Отец где-то там, наверху, считал её удары, её боль, её падения.        Но сегодня что-то изменилось. Сегодня в её мир ворвался Данте.       Он был как гром среди ясного неба. Его движения — не молитва, не покаяние, а дикий, необузданный танец смерти. Его голос, его смех — всё это было так… чуждо.       Микаэла закрыла глаза, чувствуя, как её сердце бьётся сильнее обычного. Она не должна думать о нём. Она не должна чувствовать. Но Данте… он назвал её "милой". Никто никогда не называл её так. Никто не смел.       Открыв глаза, она увидела его тень в дверном проёме. Он стоял там, словно демон из её ночных кошмаров, только в обратную сторону. Не тьма, а свет, который она не могла понять. — Ты ещё здесь, — прошептала она, но в её голосе уже не было прежней ярости. — Уйти не смог, — ответил он, шагнув ближе. Его глаза горели, как угли, и в них читалась не только дерзость, но и… что-то ещё. — Ты слишком хороша, чтобы оставаться в этой клетке.       Микаэла почувствовала, как её дыхание участилось. Она знала, что должна остановить его. Должна крикнуть, прогнать, но слова застряли в горле. Вместо этого она лишь сжала кулаки, чувствуя, как её раны пульсируют в такт сердцу. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — прошептала она. — О, знаю, — он улыбнулся, и эта улыбка была как удар кинжалом. — И ты тоже знаешь, просто боишься в этом признаться.       Микаэла отшатнулась, словно от пощечины. Слова Данте были как ледяной душ, вылитый на голову в самый разгар религиозного экстаза. — Не слушай его, Микаэла, — прошептала она себе, но голос звучал неубедительно. Данте ухмыльнулся, словно прочитав ее мысли. — Цепь сладка лишь тогда, когда ты не знаешь вкуса свободы, — промурлыкал он, сверкнув глазами. — А я, детка, могу показать тебе такой фейерверк, что все церковные свечи покажутся жалкими бенгальскими огнями! Готова рискнуть? Готова сорвать джекпот?       Он подошёл ещё ближе, и Микаэла почувствовала, как её тело напряглось. Она не могла отвести взгляд от его губ, от того, как они шевелятся, произнося слова, которые не должны были звучать. — Позволь мне показать тебе, что может быть иначе, — прошептал он, и его голос был как яд, медленно проникающий в её душу.       Микаэла не ответила. Она не могла. Но когда его рука коснулась её щеки, она не отстранилась. — Грех, грех грех...       Ярость вспыхнула в Микаэле. Она откинула его руку. Её глаза, полные гнева, уставились на него. — Уходи,— прошипела она, голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Ты не должен быть здесь.       Данте, застыв, смотрел на неё, его выражение лица было нечитаемым. Он не произнёс ни слова, лишь молча наблюдал, как Микаэла, с трудом, но уверенно, отодвинула его от себя. В его глазах мелькнуло сожаление, но он не стал возражать. Он встал и ушёл, оставляя Микаэлу наедине с её болью и гневом.       Она продолжала сидеть подле ступенек, сложа руки в молитве, начала шептать: — Господи, прости меня за мои скверные мысли. Укажи мне путь истинный, избавь от искушения. Даруй силы выдержать испытания, ниспосланные мне.       Она молилась до тех пор, пока в голове не осталось ни единой мысли, кроме слов Отца, слов Бога. Она молилась, пока боль в спине не притупилась, пока тело не онемело. Она молилась, пока заря не коснулась витражей церкви, окрашивая их в багряные тона.       Когда Отец спустился, она уже стояла на коленях у алтаря, покорная заре нового дня. Он окинул её взглядом, безмолвным, но Микаэла кожей чувствовала его недовольство. Этот взгляд прожигал её насквозь, выжигал последние искры надежды. — Поднимись, — наконец прозвучал его голос, возвышающийся над её согбенной фигурой. — Ты вчера явила слабость. А слабость – смертный грех для клинка. — Да, отец, — прошептала девушка, не смея поднять глаз. — Так отринь же земное, дочь моя, нас ждёт новый день, — его рука, сильная и властная, подняла её за подбородок, заставляя смотреть в глаза, полные укора.       Микаэла послушно поднялась. Колени горели адским пламенем от ночи, проведённой в молитве, но она не позволяла себе думать об этом, не позволяла себе ничего, кроме его голоса, проникающего в самую суть её естества. — Скоро месса. Приготовься.       Микаэла поклонилась и бесшумно скользнула к своим покоям. В голове её бились слова отца, словно набат:       "Слабость – смертный грех для клинка".       Она понимала. Меч должен быть не просто орудием, а продолжением её воли, её духа, выкованным из стали самоотречения, а не из трепета и сомнений.       Она облачилась в привычные одежды, скрывающие шрамы и раны, словно напоминание о цене, заплаченной за эту жизнь. Каждая складка ткани шептала о дисциплине, о необходимости усмирить плоть. Глядя в мутное зеркало, она видела отражение послушницы, всецело преданной Богу. Но вчерашний визит Данте словно оставил на стекле глубокую трещину, исказив привычный образ, заронив сомнение в её сердце. — Чада мои! Грех – это язва, разъедающая душу! Он отравляет нашу жизнь и отлучает нас от Бога! Но Господь милосерден! Он готов простить всякого, кто искренне раскаивается! – гремел голос отца с трибуны, сотрясая стены храма.       Во время мессы она отчаянно боролась с собой, стараясь не думать о нём. Слова молитвы, возносимые отцом, должны были заполнить её сознание, выжечь скверну, умиротворить мятущуюся душу. Но каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставал образ Данте, его дерзкий взгляд, его слова, полные соблазна, словно яд, проникающий в её кровь. — Не упорствуйте в своих грехах, ибо возмездие неминуемо! Придите к исповеди, откройте свои сердца перед священником, и вы обретёте искупление!       Микаэла скользнула взглядом по лицам прихожан. Они смотрели на отца с обожанием и страхом, словно голодные волки на вожака, веря, что он проведёт их через тьму к свету.       Её взгляд зацепился за одного человека. Он сидел в тени, с холодной пустотой в глазах и циничной усмешкой на устах. Что-то гнилое поселилось в этом человеке, в самом сердце Божьего дома. Осталась ли там хоть капля души? — Помните слова Священного Писания: "Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправ…       Микаэла не успела даже моргнуть. Всё произошло в мгновение ока. Чёрная, когтистая рука пронзила отца насквозь. Кровь хлынула фонтаном, заливая страницы Писания, обагряя всё вокруг алой рекой.       Ад разверзся в самом сердце святыни.       В зале поднялась паника. Люди кричали, пытаясь вырваться из храма, но двери были заперты. В воздухе запахло серой и смертью, удушающим смрадом преисподней. — Ты будешь следующей, святоша, — прорычал демон, и его голос, полный злобы и насмешки, эхом разнёсся под сводами храма.       Крик застрял в горле, парализуя Микаэлу ужасом. Отец… мертв. Его свет погас так внезапно, так жестоко. Мир вокруг неё рухнул, превратившись в кошмарный танец боли и отчаяния. Она видела лица прихожан, искаженные гримасами ужаса, слышала их отчаянные вопли, но не чувствовала ничего, кроме оглушающей пустоты, разъедающей её изнутри.       Рука потянулась к мечу, но тело не слушалось, словно чужое. Тварь, убившая отца, металась по залу с безумной скоростью, сея смерть и хаос. Микаэла чувствовала чужую боль, чужой страх, словно они стали частью её самой. — Приди в себя!       Слова прозвучали как удар хлыста, возвращая её к реальности. Она отшатнулась назад, отстраняя нахлынувшую боль. В её душе осталась лишь холодная ярость, готовая вырваться наружу. Она бросилась в атаку, обрушивая на демона град ударов. Меч сверкал в полумраке, словно молния, рассекающая тьму. Демон отбивался, но Микаэла не давала ему передышки. Она сражалась с отчаянием загнанного зверя, не желая уступать ни пяди земли.       Внезапно в зале раздался знакомый смех. Данте. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал за происходящим с нескрываемым интересом. В его глазах плясали озорные огоньки, словно он смотрел захватывающее представление. — Ну вот, теперь хоть что-то интересное.       Микаэла на мгновение отвлеклась, и этого хватило. Демон нанес сокрушительный удар, отбросив её к алтарю.       Микаэла почувствовала, как по лицу течет кровь. В глазах потемнело, но она нашла в себе силы подняться. Она знала, что не имеет права сдаваться. Не сейчас. Не тогда, когда на кону стоят жизни невинных людей. Собрав последние силы, она снова ринулась в бой. И в этот момент, когда казалось, всё потеряно, Данте шагнул вперед.       Данте взмахнул мечом, словно отгоняя надоедливую муху, и демон отлетел в сторону, врезавшись в стену с оглушительным грохотом. — Знаешь, Микаэла, я, конечно, люблю наблюдать за твоими героическими потугами, но это уже начинает утомлять, – промурлыкал он, направляясь к поверженному демону. — В следующий раз выбирай противников посильнее, а то зрелище получается так себе!       Он присел рядом с корчащейся тварью и небрежно положил руку ей на голову. — Ну что, дружок, наигрался в злодея? Пора возвращаться туда, откуда выполз. И прежде чем демон успел что-либо возразить, Данте занёс над ним меч, от чего у Микаэлы по спине пробежали мурашки, и тварь рассыпалась в прах, оставив после себя лишь запах серы и жуткую тишину.       Микаэла стояла, ошеломленно глядя на Данте. — Что… что это было? – пролепетала она, не в силах подобрать слов.       Данте пожал плечами с небрежным видом. — Всего лишь небольшая взбучка ада. Ничего особенного. Ты лучше скажи, святоша, что ты теперь делать будешь? Папенькин престол-то вакантным стал, да и паства напугана до смерти.— Он подмигнул ей. — Может, пора сменить декорации и отправиться на поиски приключений? Мир огромен, а демоны сами себя не истребят!       Микаэла очнулась от оцепенения и уставилась на Данте, словно увидела его впервые. — Приключения? Я – глава церкви, Данте! Я должна заботиться о своей пастве, а не гоняться за демонами по всему свету!       Данте расхохотался, запрокинув голову. — О, святая простота! Неужели ты думаешь, что, сидя в своем храме, ты действительно помогаешь людям? Да демоны только и ждут, когда ты ослабишь хватку! А вот если ты будешь им наступать на пятки, да еще и с таким крутым напарником, как я…— Он многозначительно подмигнул. — Тогда, может быть, у этого мира появится шанс!       Микаэла задумалась. В словах Данте был какой-то смысл. Может быть, пришло время вырваться из золотой клетки и взглянуть правде в глаза?       Микаэла вздрогнула. Голос был внутри неё, яростный и бескомпромиссный, эхо отца, вечно живущее в её душе. Она посмотрела на Данте, на его самодовольную ухмылку, и в ней вспыхнул гнев. Да кто он такой, этот наглец, чтобы указывать ей, что делать?! — Я сама разберусь, что мне делать, — процедила она сквозь зубы, — и без твоих дурацких советов. А если ты такой герой, то почему до сих пор не истребил всех демонов на свете? Или ты только на поверженных умеешь выпендриваться?       Данте картинно схватился за сердце, изображая смертельную обиду. — Как жестоко, святоша! А я-то думал, мы уже почти друзья! Ну что ж, если ты предпочитаешь сидеть в пыльном храме и молиться на черепки, это твой выбор. Но помни, Микаэла, мир не ждёт, пока ты соизволишь спасти его.       Он развернулся и направился к выходу, но, подойдя к дверям, остановился и обернулся. — Кстати, забыл сказать. У тебя кровь на щеке. И она очень тебе идёт.       Микаэла была в полном замешательстве и с горящим желанием доказать ему, что она чего-то стоит.       Микаэла стояла в центре разрушенной церкви, глядя, как последние капли крови стекали по её лицу. Звук падающих камней и треска разрушенных стен только подчеркивал тишину после битвы. Демон был уничтожен, но её мысли оставались запутанными и тревожными. — Что я вообще делаю? — прошептала она себе под нос, чувствуя, как внутренний конфликт разрывает её изнутри.       Данте стоял в дверях, с зловещей ухмылкой, прислонившись к косяку. — Ты ведь собираешься сражаться с демонами, а не раздумывать о том, что будет, если твоё святое лицо испачкается? — сказал он, покачивая головой. — Глупо ведь, правда?       Микаэла, не ожидая его возвращения, подняла взгляд. Её гнев снова вспыхнул, но в этот раз он был менее направлен на него, чем на саму себя. — Ты меня не понимаешь, Данте. Я должна быть рядом с людьми. У меня есть долг перед этим городом и его жителями. Мой отец всегда говорил, что... что я... что я должна быть Мечом Бога! — её голос затрясся, и она почувствовала, как теряет контроль над собой.       Данте подошёл ближе, с каждым шагом его фигура становилась всё более устрашающей и уверенной. Он был не таким, как остальные. Его взгляды не были полны религиозной святости, его действия не были направлены на достижение мирных целей. Он сражался, потому что это было его выбором. — Меч Бога? — его голос был мягким, но с ноткой насмешки. — Знаешь, как я к этому отношусь? Это просто слова. Я видел, как демоны растаптывают веру людей, как храмы рушатся, а священники молятся о спасении, не понимая, что настоящий враг стоит прямо перед ними. Ты хочешь быть Мечом Бога, а не мечом, который реально уничтожает зло, Микаэла. Разве ты этого не понимаешь? — Замолчи! — она не выдержала, бросив меч в сторону. — Ты ничего не понимаешь, Данте! У меня нет права отступать. Ты не знаешь, что такое быть дочерью священника, что значит жить с этим грузом! Мой отец верил в меня. И я… Я должна продолжать его дело, несмотря на всё! Ты просто... просто демон, ты не знаешь, что значит быть частью чего-то большего!       Данте стоял, внимательно наблюдая за её реакцией, не двигаясь и не отвечая сразу. Он не обижался. Он был слишком закален в бою, чтобы обижаться на такие слова. — Знаешь, святоша, я был бы рад твоей решимости, если бы ты не цеплялась за иллюзии. Тебе нужно понять одну простую вещь: ты хочешь изменить мир? Так начни с себя. Отец, храмы, церковь — они тебя ограничивают, и ты даже не видишь этого. А я? Я знаю, что делать, чтобы выжить в этом мире. И если ты хочешь знать, что такое настоящий выбор, то следи за мной. Я не обещаю тебе простых ответов, но хотя бы ты будешь жить по своим правилам.       Он развернулся и пошел к выходу, но остановился на пороге и бросил ещё одно замечание: — Если ты выберешь этот путь, помни, что мир будет требовать от тебя больше, чем ты готова отдать. Не говори потом, что я тебя не предупреждал.       Микаэла застыла, его слова эхом отзывались в её сознании, смешиваясь с голосом отца. Она стояла и смотрела на его удаляющуюся фигуру. В душе всё переворачивалось. Она ощущала, как внутренний огонь, разгоревшийся после его слов, отталкивал её от привычной жизни. — Ты не прав! — выкрикнула она, но Данте не обернулся. — Я... я буду следовать своему пути, независимо от того, что ты думаешь!       В какой-то момент ей показалось, что он хотел что-то ответить, но, усмехнувшись, просто исчез в темноте, оставив её стоять среди руин.       Микаэла вытерла кровь с лица, взглянув на разрушенный храм. В её сердце горела яркая искра — всё это было не просто борьбой с демонами. Это была её личная борьба. С тем, чтобы найти свой путь. Меч Бога или просто меч? Микаэла знала одно: она больше не могла жить в тени чужих ожиданий.