dimmi quando tu verrai

1967       — Здорóво, шпана. У Вирджинии в сливовой окантовке потрескавшихся губ язычок у самого кончика dante kanino острее любого скальпеля в операционной. Вытянутые угольно-смазанными стрелками глаза цвета туринской дымки в промозглое утро в кромке сбитых в комочки ресниц.       (— Совсем как у отца, — исказив лицо ухмылкой за ее согнутой спиной у туалетного столика, — совсем как у Чезаре. Не хватает пары-тройки морщин.       — Упаси боже, — бледным лицом к зеркальной поверхности, подбородок выше, глаза шире, чтобы никаких, даже самых мелких морщин. Смех Альберто — ее закатанные глаза. Совсем как…)       — О, Альби, — неуместно устало и как-то слишком интимно, заставляя его передернуть плечом. Между средним и безымянным правой — тонкая ножка бокала, левой — в мужское предплечье, пальцами с багровеющей каемкой (от тех самых клыков?) Его слишком долго не было. Останься он в Италии — ногти были бы целы?       — Мой отец свихнулся и хочет, чтобы я торчала в больнице весь день. Ты должен меня спасти!       — Ты? Весь день на отделении? — Руками в карманах брюк, уголками губ книзу — мина мученика: – Не повезло нам.       — Сердца у тебя нет! Феррарис — усмехнувшись, потирая «ушибленное» место от ее кулака — сквозь толпу в поддернутые дымкой глаза Чезаре. От улыбки, заменившей отцовскую, неприятно сжимает желудок и саднит желчью где-то на уровне глотки, заставляя кадык рефлекторно дернуться. Альберто мутит, а во рту еще не было ни крошки.       — А пережить этот вечер поможет вот это, — растянув крайнюю гласную, бросив быстрый взгляд в его сторону (он еще смотрит?) Вирджиния болтает шампанское по стенкам сплющенного бокала, кривится — это боли, запаха или ухмылки? — губами к краю, почти оставив на хрустале пурпурный след помады, когда:       — Нет, — аккуратно между ее чуть припухших пальцев своими, — это нет. И, вспомнив, что он вообще-то за нее отвечает: — Я не думаю, что это хорошая идея. (Одной сестры тебе мало? — Мне всегда хотелось еще одну.) Альберто — бокал в ладони, кислой вонью прямиком в ноздри — кривит лицо отвращением. Фу, вот теперь совсем тошно. Вирджиния огибает мужскую фигуру, скрестив оголенные руки, переливаясь перламутром укороченного почти по самые ягодицы платья. В два пружинистых шага у соседнего стола, салютует ему бокалом, отвлекая от насилующего слизистую уксусного запаха шампанского. Губы (скрыв острые клыки) ехидно изгибаются в «твое здоровье». Он смеется. Чертовка. *** 1964 Вирджиния кусает и без того короткий ноготь цвета фуксии, отстукивая учащенный ритм сердца по отчего-то липкому полу телефонной будки.       — Ну же, черт тебя возьми, давай, — два глухих гудка в ушную раковину, в нижнюю губу слева зубами до боли, — давай же, Альберто, прошу. Последний погнутый (слава богу, все равно сработавший) жетон, две монеты в двадцать лир каждая на дне лакированной сумки (кроме них влезло лишь зеркало, губная помада и ключи от дома) — едва ли хватит на вторую попытку. Глазами на миниатюрные позолоченные часы (половина второго ночи), в корпусе — (не)значительное количество бриллиантов, гравировка с обратной стороны. «Моей Вирджинии». Ей было тринадцать; свечи, торт, коробка с часами и открытка с кратким: «Вызвали в больницу, постараюсь вернуться к вечеру». Вирджиния загибает пальцы — шестой день рождения, как ее отец слишком занят, чтобы провести время с ней.       — Да…? — голос на том конце хриплый, грудной, прерываемый зевком.       — О, Альби!       — Ви? — Хочется верить, что мужчина обязательно сжал трубку крепче, сел на кровати слишком резко и выпрямил корпус. Вирджинии хочется верить, что ему не все равно.       — Альби, мой отец свихнулся и уехал на конференцию в такой день! Ты должен спасти меня!       — Где ты?       — На улице Джотто, рядом с площадью Карло Фели… Крик эхом раздается в трубке, тело в ужасе отшатывается, откликаясь на грохот от удара чужого плеча в толстое стекло автомата. Челюстью в монетоприемник, от укуса на губе распухает покатая капля крови, а по небу прокатывается визг.       — Вирджиния! — Альберто повторяет ее имя дважды, прежде чем бросить кратко-твердое: — Я сейчас буду. Кивок в пустоту гудков, ладонью к металлу ручки двери, распахнутыми глазами вокруг своей оси. За стеклом — хохот и пьяная перебранка, смазанные лица молодых (но слишком старых для нее) людей, а у самого края, упершись ладонью в прозрачную стенку, чье-то согнутое пополам тело. Прикрывая глаза, чтобы не видеть. Боже. Перестав дышать, влажной пятерней к разгоряченной коже солнечного сплетения, желая удержать остатки ужина внутри, Вирджиния замирает: стоит вести себя тихо, тогда никто ее и не заметит. Впрочем, не привыкать. *** Красный Фиат 500, скрипя шинами, блестит начищенным капотом в свете фонаря, когда стрелка часов на запястье указывает на время, когда девчонке уже давно пора быть в кровати. Вирджиния вся — несуразно миниатюрная: слишком тесный твидовый жакет, слишком короткое платье цвета спелой малины, (еще) слишком тощие ноги, слишком тонкий каблук лакированной-остроносых туфель, а медиальная связка — туда-сюда от холода.       — Альби! — Заглушенное резким хлопком двери водительского сиденья. Ему до нее два широких шага, а затем — полу наклон, детские руки вокруг его шеи, ледяными пальцами у загривка, шмыганьем у самого уха.       — Давай в машину, шпана — не дожидаясь ответа, придерживая за талию и оторвав носки от асфальта. Вирджиния виснет на трапеции жилистых плеч, как и всегда, когда Альберто оставался с ней в няньках, и она, притворившись спящей, ждала, пока последний отнесет ее в комнату. Завтра у него самолет. Он уедет в свою чертову Швецию, и Вирджиния (опять) останется одна. *** От площади Карло Феличе до виллы Корвара Альберто разрывает молчание неуместными зевками и тихим мычанием. Пальцы выверенным движением крутят эквалайзер, находят нужную волну, а голова медленно вверх-вниз, пока они стоят на светофоре. Вирджиния скользит короткими ногтями по коже у левого запястья, вверх-вниз, до неприятно-нервного покалывания, начинающейся чесотки и бело-багровых линий. Хочется верить, что он что-нибудь скажет, отчитает ее, назовет безответственно-эгоистичной дурой. Но Альберто молчит, выстукивая пятерней мотив Тони Рениса: dimmi quando, quando, quando l'anno, il giorno e l'ora in cui (forse tu mi bacerai) Возможно, когда-нибудь.       — Эта все — идиотка Мона: потащила меня в ночной клуб, друг ее старшего брата пропустил нас через черных ход и купил этот отвратительный Мартини, Мона выпила слишком много и ушла с Беа домой, — слова вываливаются изо рта вперемешку с всхлипами, Вирджиния еще не решила, отчего дрожит и плачет: от обиды, злости, страха — всего и сразу.       — Угу, — Альберто кивает, поджимая губы, не отрывая взгляда от дороги.       — Если бы они не оставили меня там одну, я бы и не стала звонить. — И когда он не отвечает: — Кармела все равно до утра не узнает, пока не позовет на завтрак.       — А что за крик я слышал?       — Какой-то придурок врезался в телефонную будку, я…       — Все хорошо? Фиат тормозит у ворот виллы, высвечивая ряд черных дыр-окон. Вирджиния была права: никто и не заметил ее отсутствия.       — Да! — Выходит сипло, не столь грубо, как хотелось. Пальцы трясутся и ремень никак не хочет отстегиваться. Девушка выругивается, бросает гиблое дело, вытирая тыльной стороной ладони глаза, оставляя на коже темно-водные артерии разводов. — Тебе какое дело? Лицо Альберто — в проступающих линиях-морщин на нахмуренном лбу, с глубокими мешками под глазами. Правой ладонью к ней — на секунду хочется верить, что мозоль на кончике каждого пальца пройдется по коже — к креплению ремня, аккуратным движением высвободив ленту.       — Оставь я тебя там — Чезаре мне голову открутит.       — Сердца у тебя нет! Его смех — кроткий выдох, широкая ухмылка, разрезающая левую щеку глубокими складками. Вирджинии хочется, чтобы он улыбнулся, обнажив нижний ряд зубов, где два по центру прячут третий, улыбнулся, сморщив нос с кляксой-родинкой по центру. Хочется, чтобы опять назвал ее «шпаной» (хотя она просила больше этого не делать) и заходил чаще, чем раз в два месяца. (Ты сам не свой все эти три года, ты в порядке, Альби?) Вирджиния сопит, прикусив язык (как всегда), вываливается из низкого Фиата, зацепившись ногой за порог. Хлопнув дверью, мечтая прямо сейчас разбудить Кармелу, достучаться до самой конференции в Милане, снести с петель дверь отцовского номера. Каждый год, в годовщину смерти мамы. На языке пляшут ругательства, но горечь сжимает скулы: какого черта трусость всегда сильнее любви к дочери? ***       — Тебе не обязательно меня караулить, — девушка горбится у туалетного столика, подушечками пальцев вбивая остатки крема, в глупой надежде избежать синяков и отечности после пробуждения. — Никуда я уже не денусь, — вполоборота на стуле, чтобы увидеть фигуру Альберто в дверном проеме. Одним плечом к дереву, руки в карманы, резво вскинув голову:       — Ложись-ка спать, панк — разминая шею хрустом суставов. — Я бы и сам лег в гостевой, но утром самолет, и Луиза…       — С ума сойдет, если проснется без тебя в соседней комнате. Кивок вместо ответа, поджимая губы, подавляя зевок, поддергивающий глаза влажной дымкой. Она, наверное, тоже с ума сходит. Вирджиния проглатывает обиду, отведя взгляд в сторону кровати, поднимаясь с места, чтобы попрощаться.       — Тебе обязательно ехать? Альберто — брови вверх, оттолкнувшись от дверного косяка, перенеся вес на обе ноги и вырастая перед ней в полшага.       — В Стокгольм, — уточняет девушка, сфокусировав взгляд на уже ставших привычными коричневых кругах под глазами.       — Вирджиния, — имя выходит из груди с усталым смешком, — я вернусь через два года.       — Два с половиной.       — Ты и не заметишь. Головой влево-вправо, от него назад, в очередной раз за эту ночь с глазами на мокром месте. Какого черта все от нее уезжают? Мама, отец, Альберто. Все-то она делает не так.       — Эй, — две тепло-сухие ладони по обе стороны ее челюсти, и когда Вирджиния отворачивается: — на меня посмотри, — заставляя поднять глаза, ее дымчато-серые в его цвета тягучей патоки. — Все будет хорошо. Я должен уехать. А как вернусь — будем кошмарить отделение вместе. Улыбка выходит вымученной. Пальцами в мужское запястье, отвернуться, скинуть ладони и оттолкнуть куда подальше, чтобы не видел, что плачет: — Ты ему расскажешь?       — Нет. Мой тебе подарок. Спокойной ночи, шпана, — Альберто аккуратно касается губами ее лба, — с днем рождения. *** 1967 Паршивый вечер — в паршивую ночь. Сигарета в руках дрожит, фильтр в пятнах цвета спелой сливы. Вирджиния топает каблуком по мраморной поверхности пустого вестибюля, стряхивает пепел прямо на носок замшевой туфли. Три полуистлевшие сигареты в пепельнице — знала, знала, что так будет, что сегодня он объявит об их браке с Делией. Женщина-кардиолог на отделении. Как он там сказал? Исключительная женщина, согласившаяся стать моей женой.       — Уже уходишь? — Альберто перебирает ногами по винтовой лестнице напряженно-быстро, на ходу натягивая пальто цвета кофе с молоком. — А поздравить молодоженов? — Вирджиния кривит губы ехидной усмешкой: хоть один союзник у нее остался. Быстрый взгляд на его выражение его лица — плотно сжатые желваки и глубокая морщина на самой переносице от сведенных бровей — и хочется вжаться в стену. Она еще никогда не видела его таким взбешенным.       — Альберто, что происходит? Его зрачки — чистое стекло, абсолютно не замечающие ее лица, когда:       — Какого хрена ты творишь?! Чезаре хоть знает, сколько ты куришь? — Четвертая сигарета оказывается на полу. Рука Феррариса сжимает и дергает на себя ее локоть. Мужчина хрипит, выкрик получается грудным, будто это последнее, на что он сегодня готов тратить силы.       — У моего отца полно других забот! — Огрызается девушка. — А с сегодняшнего дня на одну больше. Упоминание Делии — его слишком глубокий вдох через ноздри, будто резко закололо в боку после долгого бега. Альберто сдается, отпускает локоть, оставляя на бледной коже красноватые следы. Накрывает лицо руками, надавив пальцами на виски, затем выше, упираясь основанием ладоней в выпирающие глазницы. Вирджиния подходит ближе, неуверенно касаясь пальцами опущенного плеча.       — Ты права, — большой и средний на переносице, — права, извини. Просто, — очередной глубокий вздох, прикрыв глаза, — будь с этим аккуратнее.       — Кто бы говорил, — примирительная усмешка Вирджинии ямочкой на левой щеке, протянутая мужчине пачка, из которой тот с благодарностью тащит сигарету. — С тобой все в порядке?       — Да, — невнятно, зажав фильтр между тонкими губами, щелкнув зажигалкой, — уже неважно.       — Я не помню тебя таким, — замирая, глазами завороженно-воодушевленно на его поднятый подбородок и грудь, что врастяжку вверх и рывком вниз, выпуская из легких дым. Альберто усмехается, возвращая взгляд к ее болезненно-красным глазам.       — Извини, — новая затяжка, и тонко-вьющиеся очертания сигаретного дыма вкруг его высоких скул из-под полуприкрытого, скалящегося рта. — Старею, — указательным к виску, прикусив нижнюю губу. У Вирджинии сводит желудок: улыбка на лице Альберто кажется знакомо-любимой, но ей еще никогда не хотелось так сильно плакать. Железный циферблат часов на мужском запястье, сведенные брови и короткое:       — Пожалуй, мне пора, — вполоборота, когда:       — Тебе обязательно уезжать? — Цепкой пятерней на сгибе его локтя, пальцами в колючую шерсть. Если очень попросить — ты останешься?       — Тебе стоит отдохнуть. — В краткое мгновение Вирджиния угадывает в уставших чертах того Альберто, что всегда ласково звал ее «шпаной», с улыбкой, где два нижних зуба находят на третий. — Увидимся завтра на отделении. Ладони его все такие же обветрено-шероховатые, разжимают ее пальцы.       — Доброй ночи, панк, — стиснуто-каменным поцелуем в правый висок. — И да, — ее подбородок в треугольнике большого-указательного-среднего, заставляя распахнуть глаза, посмотреть в его погасше-мутные, — с днем рождения.