***

      В ту ночь, самую жуткую в моей жизни, с поставленной на пригорке палаткой разобралась зачинающаяся буря — оставила меня без укрытия, без защиты. Гонимый страхом, я то плелся, то бежал, покуда хватало сил: сквозь разряженный лес, по неясно насколько опасной топи, вдоль немой железной дороги, по широкой песчаной тропе — и все под дождем, вопреки порывам ветра, под его доводящие до дрожи завывания. Спустя слишком долгое время я понял, что двигаюсь в противоположном направлении — не так, как к выбранному для ночлега пригорку изначально пришел. Но был уже столь далеко от знакомых мест, что больше смысла имело решение продолжать путь в неизвестность. В неизвестность обнадеживающую: на утраченной ныне карте я видел какое-то поселение приблизительно в этих краях; оставалось надеяться, что случайно не пройду мимо. Иначе в лесу — без припасов и оружия — ничего хорошего меня не ждет…       Чем дальше по тропе я продвигался, тем меньше понимал, что перед собой вижу. И уж тем более слышу… Прямо поперек дороги пролегла двухметровая в высоту кирпичная стена. Старая, с растрескавшимися кирпичами, но по-прежнему надежная. И все же не непреодолимая. Ни двери, ни ворот в месте, где стена поглощала тропу, не было. Как и вообще с любой стороны: я обошел ее по периметру, совершенно сбитый этим строением с толку, — ровным квадратом метров десять на десять, может, меньше, стена росла прямо посреди леса; деревья обступали ее со всех сторон, нигде рядом не виднелось ни одного дома, забора, трансформаторной будки, на худой конец. Ни одного столба, ни одного провода. Ничего, что указывало бы на то, что это — техническое сооружение или подготовка для строительства жилого. Стена не выглядела недостроенной, хоть и совершенно не имела никакого смысла. И даже несмотря на все ж, к счастью, затихающий вой ветра, я улавливал женское пение с той стороны.       Голос был высоким, дрожащим и сбивчивым, словно его обладательница остановилась в шаге от рыданий. Как бы ни прислушивался, сколько б ни напрягал слух, я не мог разобрать ни слова. Это точно было не пустое мычание — пели что-то. Только — что? Кто? И почему здесь? Где «здесь» вообще?       Приободренный удивительной находкой, гонимый любопытством вперед, я отыскал изгибистое дерево, протянувшее крепкую ветку за стену. На сырой земле отчетливо отпечатался след подошвы, небольшой и узкий. Опьяненный приключением словно мальчишка, я влез на дерево, сумел не ободраться о мокрую грубую кору. Ветка просела чуток под тяжестью моего тела, и я не рискнул задержаться на ней даже лишнюю секунду — без задней мысли перемахнул на ту сторону. Я был молод и глуп.       Возле моих ног в спутанных травяных лохмах сверкнул чужой разбитый мобильный, видать, приземлившийся на камень, коварно притаившийся тут же. Вторым делом мои глаза отыскали человеческую фигуру: прямо на траве перед центром правой стены, лицом к ней и какой-то доске, кою я еще не успел толком разглядеть, сидела девчонка моих же студенческих лет. Ее длинные, насквозь мокрые, как и одежда, темные волосы липли к спине теплой короткой куртки; ноги в не то грязных, не то просто мокрых, не то все разом, джинсах она подогнула, точно датская «Русалочка» на камне. Лишь подступив ближе, я заметил болезненность, с которой незнакомка придерживала правую ногу. Вряд ли с травмой она смогла бы сюда забраться (я осмотрелся: выхода в стене действительно не было), значит, неудачно свалилась, расставшись с той же веткой, что и я.       — Привет! — позволил я остаточным ветрам донести до слуха поющей мой голос. Девушка вздрогнула, запнулась, но в следующую же секунду продолжила петь, даже громче, чем прежде. — Я сбился с пути — что это за место?       Я подходил, решив, что так меня будет лучше слышно на фоне непрекращающегося пения, порождающего тревогу, дискомфорт априори…       «Спи всю ночь, малыш, молю!       Солнце — за горой.       Помни, я тебя люблю;       Посижу с тобой…»       Кроме дощечки, приваленной к стене, перед девушкой ничего не было: лишь несколько перепадов жухлой травы, как если б ею поросли три широких лежачих полицейских.       «…Выждем солнечный пожар,       День кой обновит,       А иначе адский жар       Кости опалит.       Крепко спи под голос мой.       Песня — как река.       Не зови меня с собой -       Я жива пока…»       Едва выведенные на дощечке пред певицей строки кончались, она начинала все сначала, покачиваясь взад-вперед, вжимая белые ледяные пальцы в потемневшую после бури джинсу. Может, раньше она и читала слова с сырой древесины, но повторила, очевидно, их уж столько раз, что выучила наизусть, и теперь к доске были обращены ее опущенные веки.       …Так сильно ударилась при падении?.. Мой мозг старался найти логическое объяснение ее состояния, лишь бы отвлечься от жутковатости происходящего. Сколько она уже тут? Я что, оказался в ловушке с невменяемой, сумасшедшей?..       — Можешь прекратить, пожалуйста… — холодно, держась от нее на расстоянии нескольких шагов, попытался я добиться хоть капли адекватности. Глаза тем временем искали пути отхода: в принципе, если как следует подпрыгнуть, получится подтянуться и взобраться на стену…       Она обернулась всего на секунду — рывком, болезненным и деревянным, — и от обжигающего отчаяния в ее глазах мне стало до удушья жутко…       — Помоги мне…       Она пела дальше, голос уже откровенно переходил в плач, с рваными всхлипами, дробящими песню как мясницкий топор — хрящи и кости. Что-то неуклонно менялось. Что-то, запросто перекрывающее в наших обоих сознаниях бушующую стихию, может, не столько приведшую меня сюда, сколько из милосердия старавшуюся от этого гиблого места отвадить… Воздух наполнила гарь — вонь копоти, сгорающей травы и древесины. Остолбеневший, застигнутый происходящим врасплох, я с открытым ртом переводил взгляд с одного земляного бугра на другой, со второго на третий: густо покрывавшая их трава действительно тлела, зелень обращалась серостью, чернотой, скукоживалась и опадала на открывающуюся дождю землю пеплом. Лишь без травяной завесы я распознал перед захлебывающейся песней девушкой три небольшие могилы…       — Помоги мне! Помоги мне! Пой! — в истерике закричала незнакомка. Она ползла ко мне, пыталась ухватить за ноги — я отступал раз за разом на автопилоте. Позади нее, ослабленной травмой и многочасовым пением, из земляных холмиков валил черный дым, а земля оживала, будто волна в замедленной съемке. Почва пересыпалась, и в дырах, все чаще образовывающихся, увеличивающихся в размерах, пылали красноватые угли.       — КАКОГО ДЬЯВОЛА ТУТ ТВОРИТСЯ?!       Сердце билось как бешеное! Мне не хватило ни самообладания, ни смелости разобраться хоть как-то в происходящем, помочь рыдающей в траву девчонке; что было сил я рванул обратно к стене и вскарабкался на нее так быстро, словно за штаны уже хватала собачья свора! Ярчайшая вспышка молнии ослепила на миг, я потерял равновесие, но прежде, чем свалиться со стены, успел оглянуться на содрогающееся в кирпичном квадрате тело: мне привиделось… да, лишь привиделось, что из коптящихся могил показались очертания голов и тонких костлявых рук, охваченных пламенем…       Мне стыдно это признавать: я сбежал. Я несся сквозь лес без оглядки, не думая ни о чем, не боясь более безвозвратно затеряться в нем. Потому что до самого конца грозы меня преследовал душераздирающий, мучительный женский крик, что сплелся с ударами грома всего на несколько секунд, но впечатался в память, в мысли, в само мое естество… Я и по сей день его слышу: за шумом машин, за боем колес по рельсам, в каждой грозе вот уже сколько лет…       …Абсолютно выбившегося из сил, меня подобрал лесничий и отвез в близлежащее поселение. Совсем не в то, где я побывал до той злополучной ночи, и не в то, куда я надеялся попасть, уже лишившись палатки. Понятия не имею, как сумел настолько далеко убежать — я вообще не должен был наткнуться на ту проклятую стену. Едва лесник завел меня в дом знакомой супружеской пары, жена потянула меня к камину, но я шарахнулся прочь, пронзенный адским сиянием углей под поленьями. Надломившись в одночасье, совершенно незнакомым людям я вдруг поведал все, свидетелем чего стал. Они переглянулись встревоженно, но не посчитали мои россказни лихорадочным бредом.       — Ночью возвращаться туда нельзя, — ни на миг не сомневаясь в правдивости услышанного, заявил лесник. — Съезжу проверить все утром.       В глубине души я рассчитывал, что эти люди покрутят пальцем у виска в ответ на мою историю, благодаря чему со временем я смогу сам себя убедить в том, что пережитое было чем угодно, но никак не реальностью. Желанного билета в забытье я от них не получил. И все же сдаваться не собирался: утром я увязался с лесником, хоть на сердце и скребли кошки. Возвращаться в то место у меня не было никакого желания, однако, возможно, если удастся увидеть его вновь, при уже при свете дня, психика моя успокоится, светлая картина перекроет… ужас, чем бы он ни был…       Довольно скоро мы вдвоем оказались перед кирпичной стеной, прогретой ярким летним солнцем. Картина ощущалась сюрреалистичной, пускай я и рассчитывал на диаметрально противоположное — на то, что ночная сцена покажется неестественной выдумкой. Весьма возрастной лесник бодро вскарабкался на дерево, кое я ему указал, посмотрел немного за стену и спустился на землю с выражением лица усталым и разочарованным. Не без дрожи в коленях я проделал то же: теплые лучи терялись в неподвижной траве, покрывающей всю площадь кирпичного квадрата. Дощечка со словами колыбельной привалилась к стене. Там же, где и минувшей ночью, у камня лежал разбитый телефон. На середине участка серела горка пепла. Пусто. Никого. Никаких могил со сгоревшей травою. Нет, возвышения угадывались, но не более того.       Молча мы вернулись к довольно далеко ожидающей нас машине. Лесник закурил и только тогда, уже тронувшись с места, внезапно заговорил:       — В соседнем поселении жила женщина… невменяемая. Мать троих детей. Муж ее бросил, она вроде справилась. Другого кавалера нашла. Но он не хотел брать в жену ту, у кого своих уже трое детей. В итоге другую нашел. И во второй раз мамаша уже с собой не совладала. Напоила детей до беспамятства, разложила их по кроватям да подожгла дом. Бедняжки сгорели — жуткий шок для всех соседей… Мать посадили. Что от детей осталось, то похоронили на местном кладбище. Но тамошний сторож с первой же ночи стал истории, душу леденящие, рассказывать и пить как не в себя. Говорил, что тлеющие, горящие как раскаленные угли, дети из могил вылезают да по кладбищу бродяг, плача и маму зовя. Сторожу никто не верил, потому что земля утром на могилах была нетронута, вскоре захоронения вообще травой поросли — которая, по его «пьяным басням», с заходом солнца сгорала, а к восходу всходила вновь. Но когда этот сторож пропал (будка его на кладбище сгорела), а следующий сторож, вообще приезжий, ничего ни о ком не слыхавший, начал ровно те же истории рассказывать с круглыми от ужаса глазами, вот тогда-то все забили тревогу. Останки перезахоронили. Подальше от здешних поселений. Проверяли время от времени — и находили горсти пепла… А следом обнаруживали, что люд пропадает — ровно в то же время… Стену построили — что еще оставалось делать, да только и это, как видишь, не помогает. Теряясь — даже не в этих краях, а черт знает где! — люди все-равно здесь оказываются… Их могилы зовут… что уж тут попишешь…       Мотор бурчал, вибрировал потертый салон. Ледяными пальцами я сжал обивку переднего сиденья.       — А что… за песня на дощечке записана?..       — А, это так, — пренебрежительно махнул рукой лесник, — хозяйка, что тебя этой ночью обогрела да накормила, много лет назад велела доску с колыбельной там оставить. Мол, раз это дети, то песня успокоит их и не даст проснуться. Да только той бедняжке, что ты видел, это явно не помогло.       Невидяще глядя в лобовое стекло, я напряженно думал. Может, не заявись я, не посели в сердце девушки надежду на скорое спасение, она не разревелась бы, продолжила бы петь — и не было б сейчас в кирпичном квадрате горки свежего пепла…       Вернувшись в город, я накопал уйму информации, совсем не утешившей меня. Кирпичная стена возникала перед путешественниками в самых разных уголках мира, и те, кому везло выжить, выбраться оттуда, оказывались в тех же местах, где меня подобрал лесник. Ни с одним из тех людей, чьи посты я находил, мне так и не удалось связаться. И, кажется, я знаю, почему… В городе я все чаще стал наталкиваться на кирпичные стены, попадать в неотмеченные на картах тупики… Мои друзья смеются и списывают все на мой «топографический кретинизм» и череду совпадений; я не рассказывал им о том, что видел в ту кошмарную ночь. Всякий раз я замираю перед кирпичной стеной, пусть стоящей в других, городских, декорациях, и слушаю тишину, пришедшую на смену утихающему в такие минуты женскому пению. Могилы зовут…