Книга первая.

      Глава первая.              Шёл 376-й день в бункере.       Я уже забыла, когда в последний раз видела солнце. На поверхности снова рвались бомбы — глухие, тяжёлые удары, от которых содрогалась земля. Мы все их слышали. Я была на верхних этажах, ближе к выходу, и с каждым взрывом с потолка сыпался песок, мелкий и неумолимый, будто время, просачивающееся сквозь пальцы.       Год. Целый год в этом подземном мире. Серо-бежевые стены, тусклый свет ламп, вечный запах пыли и металла. Десять человек в одной спальне. Двухъярусные кровати, узкие проходы, шёпот по ночам, когда кажется, что за стенами кто-то есть.       Но хуже всего — не взрывы, не теснота, не отсутствие окон. Хуже всего — тишина, когда бомбардировки прекращаются. Потому что тогда остаётся только ждать.       И снова.       И снова.       И снова.       Война началась в 1775 году.       Сначала пали приграничные города. Их разрушили почти сразу — одни превратились в руины, другие полыхали, как спички, оставляя после себя только пепел и искалеченные каркасы зданий. Людей спешно эвакуировали вглубь страны, туда, где ещё оставались бункеры.       Их было видно издалека — огромные, неестественные холмы, почти лишённые травы, с широкими трубами, торчащими из земли, как перекошенные надгробия. Туда свозили всех, кто не мог держать оружие. Остальных мобилизовали. Ружья, пистолеты, что-то самодельное — неважно. Лишь бы стреляло.       Мой родной город, Питенсберг, война настигла только на третий год.       Я помню его таким: небольшие белые двухэтажные дома, выстроившиеся вдоль мощёных улочек, большой храм с витражными окнами, отражавшими солнце, магазины с вывесками, которые скрипели на ветру. Тихий, уютный, ничем не примечательный.       А потом пришла война.       И Питенсберг перестал быть городом.       Нас эвакуировали в бункер номер 7С — под зданием ратуши, в самом сердце Питенсберга. «Вам повезло, — говорили солдаты, — вы будете под защитой правительства. Здесь безопаснее всего».       Как же они ошибались.       Первое время мы жили на нижних уровнях. Глухо гудел генератор, вгрызаясь в тишину мерзким металлическим скрежетом. Пол дрожал под ногами, свет мигал, будто бункер дышал — тяжело, с хрипом. Но хуже всего был звук. Этот вечный, нудный гул, от которого невозможно спрятаться даже во сне.       Старики умирали первыми.       Они не выдерживали сырости, скученности, вечного полумрака. Их тела уносили в нижние ярусы — туда, где когда-то кипела жизнь. Теперь эти уровни превращались в склепы, запечатанные ржавыми дверьми.       А мы поднимались выше.       Ближе к поверхности.       Ближе к войне.       Те из женщин, кто умел держать оружие, ушли добровольцами. «На фронт», — говорили они. Но мы все знали правду: никакого фронта уже не было. Были только руины, дым и бесконечная охота за выжившими.       А мы сидели в бункере.       И ждали.       То утро ничем не отличалось от других.       Свет включился резко, как всегда — желтый, мертвенный, отбрасывающий тени на серые стены. Мы уже давно не видели настоящего солнца, но мозг все равно цеплялся за привычные ритмы: свет — значит утро.       Потом зашипела связь.       Голос из репродуктора был хриплым, будто пропущенным через старую радиолу:       — Внимание. Штаб на третьем уровне набирает добровольцев для вылазок в город. Явка строго добровольная. Группа сопровождения — военные.       Тишина после этого заявления была гуще обычного. Даже дети не шептались.       Я встала.       Ноги дрожали — не от страха, а от слабости. Паек становился все скуднее, и тело медленно предавало меня. Но я все равно пошла.       Лестница.       Бесконечная, узкая, с провалами в ступенях, где когда-то крепились плиты. Я поднималась, цепляясь за перила, а мимо, в полумраке коридоров, сидели люди. Они не смотрели на меня. Их глаза были пусты.       Лифты не работали уже полгода.       На третьем уровне пахло металлом и потом. У дверей штаба толпились человек десять — в основном мужчины, но я заметила пару женщин постарше. Все они выглядели так, будто уже мертвы, просто еще не легли в землю.       Из-за двери вышел солдат.       Не офицер. Не герой. Обычный изможденный человек в грязной форме, с винтовкой на ремне.       — Кто по делу тут? — спросил он, оглядывая нас.       Я сделала шаг вперед.       — Сколько тебе лет?       Голос солдата был грубым, но не злым. Просто усталым. Он смотрел на меня тусклыми, впалыми глазами, а я чувствовала, как под его взглядом моя ложь кажется слишком хрупкой.       — Почти девятнадцать, — ответила я, чуть выше подняв подбородок.       На самом деле мне было только семнадцать. Но разница в два года казалась теперь ничтожной. Война стерла все детство — зачем ей останавливаться на цифрах?       Солдат медленно обвел меня взглядом.       Голубые глаза. Одна растрепанная косичка с грязным красным бантом — когда-то он был ярким, а теперь напоминал засохшую кровь. Одежда — чужая, снятая с кого-то, кто уже не вернется: слишком широкая на плечах, короткие рукава, пятно на груди, которое я так и не смогла отстирать.       Я не была создана для войны.       Маленькая. Щупленькая. Худая от постоянного недоедания — ребра проступали под тонкой тканью, а руки казались хрупкими, как у ребенка. Ни силы, ни выносливости. Только упрямство.       Солдат вздохнул.       — Ты хоть стрелять умеешь?       Я покачала головой.       — Бегать быстро?       — Нет.              — Тогда зачем тебе?       Я не знала, что ответить. Потому что надоело ждать? Потому что не могла больше слышать, как по ночам плачут дети? Потому что хотела увидеть, что осталось от города — даже если это всего лишь руины?       Но солдат, кажется, уже понял.       — Ладно, — пробормотал он. — Будешь носить трофеи.       И повернулся к остальным.       В итоге нас собралось всего шестеро.       Мальчики. Все разного возраста и роста — от долговязого, с выпирающими ключицами, до коренастого, с лицом, на котором еще не стерлись следы детской пухлости. Один особенно выделялся: полненький, с розовыми щеками и маленькими глазками, похожими на свиные. Он нервно потирал ладони и дышал слишком громко.       Я ухмыльнулась про себя.       «Ну вот, дружок, ты и похудеешь.»       Нас отвели в душ.       Вода ударила ледяными иглами, сводя мышцы в болезненные узлы. Я стиснула зубы, чтобы не закричать. Мыло не было — только серый, скользкий кусок чего-то, что смывало с кожи слои грязи и пота. Никто не стеснялся. Никто не смотрел. Мы были уже не людьми, а просто телами, которые нужно подготовить к выходу.       Потом выдали форму.       Грязно-синяя, с потертыми локтями и пятнами, которые не хотелось разглядывать слишком внимательно. Ее явно носили до нас. Может, неделю назад. Может, вчера.       Я натянула ее на себя. Ткань пахла потом, порохом и чем-то кислым.       Полненький мальчик фыркнул, поправляя воротник:       — Мне мало.       Долговязый хмыкнул в ответ:       — Тебе все мало.       Тишина. Потом — хриплый смешок кого-то из солдат.       А я стояла и думала о том, что теперь мы — команда.       И что кто-то из нас, возможно, уже мертвец. Просто еще не знает об этом.                                                                             Глава вторая. Воздух              Мы, облаченные в королевскую форму (пусть и грязную, пусть и чужую), сидели в тесной комнате и ждали инструктажа. Стены здесь были такими же серыми, как и везде в бункере, но хотя бы не сыпался песок с потолка.       Дверь распахнулась со скрипом.       Железная, тяжелая, она будто не хотела пропускать того, кто за ней стоял. Но он вошел — широко, уверенно, заполнив собой все пространство.       Командир.       Синий королевский мундир, туго застегнутый на позолоченные пуговицы. Большие седые усы, подкрученные по бокам, как у старинных портретов генералов. Живот, выпирающий вперед, но он держал его с такой гордостью, будто это была не жировая складка, а натуральная гора мышц.       Он окинул нас взглядом, затем громко, басом, который, казалось, исходил прямо из-под этого самого живота, прогремел:       — Так, салаги! Если вернетесь — будете героями.       Пауза.       — Если не вернетесь — будете удобрением.       Еще пауза.       — Вопросы есть?       Тишина.       Полненький мальчик с поросячьими глазками неуверенно поднял руку:       — А… а что мы будем делать?       Командир хмыкнул, усы дернулись.       — Выносить трофеи. Искать выживших. Не путаться под ногами.       Он повернулся к двери, затем, уже на ходу, бросил:       — Через час на выход. Последний шанс передумать.       Дверь захлопнулась.       Мы переглянулись.       Герои или удобрение.       Какая разница?       Нас все равно уже похоронили заживо.       Не прошло и часа, как за нами пришли.       Трое солдат с винтовками, лица скрыты под копотью и усталостью. Без лишних слов кивнули:       — На выход.       Нам всучили огромные рюкзаки — если бы я набила его до отказа, он стал бы больше меня самой. Грубый зеленый брезент, один карман, потрепанные лямки, впивающиеся в плечи. В них предстояло тащить «трофеи» — что бы это ни значило.       А еще — темно-красные раскладные флажки, ржавые на стыках.       — Метите, где могут быть люди или еда, если не сможете вынести сразу.              Мы двинулись.       Почти строевым шагом, под дробь приглушенных команд, поднимались на первый уровень. Я старалась маршировать четко, мысленно бубня:       «Левой, правой, раз-два» — но ноги дрожали. Не от страха. От чего-то другого.       И вот она.       Дверь.       Огромная, круглая, как крышка люка в ад. Металл, покрытый слоями краски и ржавчины. А посередине, корявыми буквами, выведено красной краской: «7С»       Рычаги скрипнули. Защелкнули механизмы.       И тогда я поняла — мы не просто выходим.       Мы воскресаем.       Дверь открывалась медленно, со скрипом, будто нехотя выпуская нас на волю.       Перед глазами возникло небольшое помещение — переходная камера, засыпанная слоем пыли. Пепел витал в воздухе, кружился, как пчелы над цветущим полем. Только вместо сладкого аромата — гарь и горечь.       Теплый воздух ударил в лицо.       Я вдохнула — глубоко, жадно, впервые за год. И тут же закашлялась. Легкие, привыкшие к спертой сырости бункера, взбунтовались против этой свободы.       — Двигайтесь! — один из солдат подтолкнул меня в спину.       Мы шли, как заключенные под конвоем.       Лестница наверх была полуразрушена, завалена обломками камней и осколками витражного стекла. Когда-то эти разноцветные осколки украшали храм, ловили солнечные лучи и рассыпали их по плитам пола. Теперь они хрустели под ботинками, как кости.       И тогда я почувствовала его.       Солнце.       Настоящее. Живое. Оно лизало кожу теплыми языками, слепило глаза, заставляя щуриться. Я остановилась на секунду — просто чтобы ощутить это.       — Не задерживайся! — рыкнул солдат.       Но я уже успела запомнить.       Мы поднимались выше.       К руинам.       К тому, что осталось от Питенсберга.       Мы выбрались на «волю» — и оказались в руинах центрального зала ратуши.       Здесь когда-то танцевали.       Белые стены, теперь почерневшие от копоти, осыпались, обнажая искорёженные балки. Паркет, по которому скользили начищенные ботинки и кружились пышные юбки, теперь был усеян битым кирпичом и осколками хрусталя от люстры. Она висела под потолком, как повешенная, на единственной уцелевшей цепи.       Город больше не был жизнерадостным.       Но он ещё не был мёртвым.       Сквозь дыры в крыше виднелось небо — неестественно синее после вечного полумрака бункера. А вдалеке, как немой укор, возвышалась колокольня храма.       Она пережила бомбёжки. Чуть покосившись, но держалась.       Крест на её вершине отбрасывал длинную тень, которая тянулась через весь город, будто пытаясь накрыть его. Защитить. Или — пронзить.       Один из солдат сплюнул:       — Колокольня — наш ориентир. Заблудитесь — ищите её.       Полненький мальчик с поросячьими глазками неуверенно спросил:       — А что, если... если мы не заблудимся?       Солдат ухмыльнулся, поправил винтовку:       — Тогда вам повезёт.       Тень креста дрогнула — где-то вдали прогремел взрыв.       Мы двинулись в торговый квартал.       — Там склады. Может, еда осталась, — бросил солдат, даже не оборачиваясь.       Город, который я знала, рассыпался под ногами. Брусчатка, некогда ровная и ухоженная, теперь была изрезана воронками. Камни вывернуло взрывами, будто кто-то гигантской рукой вспахал улицы. Мы перебирались через обломки, цепляясь за торчащую арматуру и остатки стен.       А потом — переулки.       Узкие, тёмные, как щели между зубами разрушенного чудовища. Я даже не знала, что в нашем городе есть такие. В бункере всё казалось проще: стены, коридоры, лестницы. Здесь же...       Здесь было слишком много воздуха.       Солнце пробивалось сквозь развалины, рисовало полосатые тени на стенах. Мы шли быстро, почти бежали — не потому, что торопились, а потому, что останавливаться было страшно.       — Тише! — один из солдат резко поднял руку.       Мы замерли.       Из-за угла донёсся скрежет.       Металл по металлу.       Кто-то был здесь.                                                                                                                Глава третья. Поиски              Мы стояли на площади бывшего рынка.       Когда-то здесь кипела жизнь: пестрые палатки, крики торговцев, запахи специй и жареного мяса. Теперь все было погребено под слоем пепла. Деревянные прилавки — раздавлены, навесы — сгорели дотла, оставив после себя лишь черные остовы, торчащие из руин, как ребра мертвого зверя.       Вдалеке, там, где раньше нужно было пройти полгорода, чтобы увидеть реку, теперь зияла открытая водная гладь. Бомбы смели дома, и река, будто живая, выползла на опустошенные улицы. Ее темные воды медленно катились мимо, равнодушные к разрушению.       — Склады там, — один из солдат тыкнул пальцем в сторону полуразрушенных зданий.       Но там не было ничего. Только груды кирпичей, перекошенные балки и тишина.       — Разбиваемся на пары. Ищем все, что можно унести: еду, медикаменты, инструменты. Что-то ценное — отмечаем флажками.       Солдат оглядел нас, потом резко хлопнул в ладоши:       — Через три часа — сбор здесь. Опоздаете — останетесь.       Его взгляд добавил то, что он не сказал вслух: "И лучше вам не проверять, пустые это угрозы или нет."       Мы переглянулись. Полненький мальчик нервно сглотнул. Долговязый потрогал свой рюкзак, будто проверяя, выдержит ли он добычу. А я...       Я посмотрела на руины складов.       Я схватила Густава за руку — толстые пальцы, липкие от пота, — и мы рванули к складам.       Он пыхтел, как старый паровоз, щеки тряслись, но от меня не отставал.       — Ты... Ты слишком... быстро... — выдохнул он, спотыкаясь о разбитую брусчатку.       — Зато не сдохнешь от ожирения, — бросила я через плечо, но сама притормозила.       Мы свернули за угол Третьей Торговой улицы — и замерли.       Перед нами стоял танк.       «Имперский Разрушитель».       Черный, как провал в ночи, корпус осыпан белым пеплом. Одной гусеницы не было — она валялась метрах в десяти, перекрученная, будто кто-то играючи разорвал стальную змею. Башня замерла в неестественном положении — снаряд угодил прямо в борт.       Его подбили.       Но что-то в нем все еще шептало: "Опасность".       Густав первым опомнился.       — Давай залезем! — его маленькие глазки блеснули. — Там может быть оружие! Или еда! Или...       — Или трупы, — добавила я, но уже карабкалась на броню.       Люк был приоткрыт.       Густав рванул люк на себя — и тут же вскрикнул.       К крышке прилипла рука.       Обугленная, обожженная до костей, пальцы скрючены в последней судороге. А внутри...       Двое сгоревших заживо.       Они сидели на своих местах, как будто до последнего пытались управлять машиной. Обгорелые остатки формы — когда-то ярко-желтой, теперь черной и хрустящей, как осенние листья. Лица не осталось. Только оскалы, вечные и страшные.       Запах стоял невыносимый.       Густав отвернулся, его трясло. Я заставила себя смотреть.       На груди у одного из них — две медали. Серебряная и золотистая.       Я потянулась, отцепила их. Металл был теплым, будто солдаты только что погибли.       — Это же мародерство... — прошептал Густав.       — Это война, — ответила я, засовывая медали в карман.       Потом мы обыскали танк.       Консервы (две банки, помятые, но целые).       Два пистолета (один с заклинившим затвором, второй — в идеальном состоянии).       И записка в кармане командира.       Обгоревшая по краям, но слова еще можно было разобрать:       "Убейте их всех. Да пребудет с нами Империя."       Густав хотел выбросить ее. Я спрятала в сапог.       Мы двинулись дальше, пробираясь через груды обломков, пока не наткнулись на поваленную табличку.       — «Продовольственный склад», — прочитала я вслух и, не раздумывая, крикнула Густаву: — Давай сюда, тут может быть еда!       Вряд ли это было культурно — орать такое пухлому сыну пекаря, но выбора не было. Война стирала манеры быстрее, чем лица тех солдат в танке.       Мы полезли в руины.       Внутри царил хаос: разломанные ящики, рассыпанная крупа, превратившаяся в труху, и море разбитых банок. Их содержимое — что-то темное, засохшее по краям — напоминало то ли заплесневелый соус, то ли чью-то давнюю кровь.       — Фу... — сморщился Густав, поддевая банку носком сапога.       Но потом мы нашли их. Консервы.       Целые, невредимые, спрятавшиеся под грудой обломков, будто ждали именно нас. Густав схватил первую банку, стер с нее пыль и расцвел, как ребенок, получивший новую игрушку.       — Свинина с фасолью! — он тряс банкой перед моим носом, чуть не прыгая от восторга. — Это же папино любимое! Он всегда говорил, что...       Его голос дрогнул. На секунду я увидела в его глазах тот самый дом — теплую пекарню, запах свежего хлеба, отца, который смеется, обсыпанный мукой...       Потом он резко сунул банку в рюкзак.       — Тащи еще. Пока не пришли другие.       Мы рылись в обломках, как голодные крысы. Консервы, мешок сухарей (чуть под плесневелых, но это ерунда), даже банка меда — стекло треснутое, но мед не вытек.       И тут...       Мы услышали шаги. Не наши. Не солдатские.       Кто-то шел по обломкам снаружи.       Густав замер. Я медленно потянулась к пистолету.       Глава четвертая. Новые жители              Пистолет в моей руке дрожал — я не умела стрелять, да и не была уверена, выстрелит ли он вообще. Густав сжался в углу, дрожа всем телом, как загнанный зверек. В голове крутилась одна мысль:       «Только бы не имперцы... Они нас просто пристрелят на месте»       Но это оказалась женщина.       Она вышла из-за груды обломков, осторожно ступая босыми ногами по битому стеклу. Ее одежда — лохмотья, перевязанные вокруг пояса веревкой, лицо исхудавшее, но глаза живые. Увидев нас, она замерла, ошарашенная.       — Дети?.. И в военной форме? — ее голос был хриплым, будто она давно не говорила вслух.       Густав, не раздумывая, тыкнул в сторону площади своим толстым, как сосиска, пальцем:       — Т-там... с-солдаты ждут... на п-площади...       Я опустила пистолет (с облегчением) и кивнула:       — Там безопасно. Они помогут.       Женщина смотрела на нас с недоверием, но в ее глазах мелькнула надежда.       — А вы... откуда?       — Из бункера под ратушей, — ответила я.       Она медленно кивнула, потом вдруг резко обернулась — кто-то шевелился в тени.       Из-за развалин вышли еще двое:       Девочка лет десяти (в платье, которое когда-то было белым) и старик (с пустым ведром в руках — видимо, они искали воду).       — Идемте с нами, — сказала я тверже, чем ожидала сама. — Солдаты дадут вам еду.       Женщина колебалась, но девочка рванулась вперед:       — Мама, пойдем! Там может быть папа!       Старик только хрипло вздохнул:       — Папа, говоришь... Ну что ж, проверим.       Мы выбрались из развалин склада. Теперь нас было пятеро.       Я толкнула Густава в спину:       — Веди их к площади. Я догоню.       Он кивнул, его круглое лицо покрылось испариной, но он не спорил. Женщина схватила девочку за руку, старик заковылял следом, а я развернулась и побежала обратно — туда, где еще могли быть запасы. Где-то там, в развалинах, могла быть еда. Лекарства. Шанс.       И тогда завыла сирена.       Лезущая в уши, режущая нервы, как тупой нож.       Бомбежка.       Воздух стал густым, горячим, будто сам город начал дышать огнем. Пыль поднялась вихрем, закрутилась в бешеном танце. Где-то вдали — свисток. Наверное, солдаты звали нас укрыться.       Но было уже поздно.       Над головой, сквозь пепельное небо, прорезались тени самолетов.       Черные. Немые. Смертельные.       Я прижалась к стене, сердце колотилось так, что казалось — вот-вот разорвет ребра. Где-то там Густав и те трое бежали к площади. Успеют ли?       Первый взрыв прогремел где-то у реки. Земля дрогнула.       Второй — ближе. Третий — я не услышала.       Только ощутила — удар в спину, звон в ушах, тьму, накрывающую, как одеяло.       Последнее, что увидела — обломки колокольни, медленно падающие вниз.       Крест рухнул первым.       Слезы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на запыленном лице.       Я спасла их. Четырех людей. А сама осталась здесь, в руинах.       Мысли метались, как испуганные птицы, — слишком быстро, чтобы поймать хоть одну. Но сквозь этот хаос пробивалось понимание: В бункер мне уже не вернуться.       Бомбежка стихла только к вечеру.       Солнце, кроваво-красное, опускалось за реку, окрашивая воду в багряные тона. Я стояла среди развалин, сжимая рюкзак (спасибо, Густав, хоть консервы остались), и решила:       Пойду к воде. Там хотя бы можно напиться. А еды... еды у меня было достаточно.       Я брела медленно, спотыкаясь о камни, чувствуя, как боль от ушибов и ожогов разливается по телу. Но это было ничто по сравнению с пустотой внутри.       Река встретила меня тишиной.       Вода, темная и холодная, лениво лизала берег. Я опустилась на колени, зачерпнула ладонями — и вдруг увидела свое отражение.       Кто эта девушка?       Грязное лицо. Растрепанные волосы. Глаза, в которых больше не было страха — только усталость.       Я пила, жадно, словно хотела смыть с себя пепел войны.       А потом развязала рюкзак, достала банку свинины с фасолью (той самой, что так обрадовала Густава) и засмеялась. Смех превратился в рыдания.       Но когда ночь окончательно накрыла город, я зажгла огонь — маленький, дрожащий, но свой.                                                                                                  Глава пятая. Река, которая помогла выжить.              Утро пришло мягко, без предупреждения.       Я почувствовала солнце раньше, чем открыла глаза — его тепло ласкало кожу, пробивалось сквозь веки. Это был не тусклый свет бункерных ламп, а настоящий солнечный свет, живой и щедрый.       Я лежала на берегу, прислушиваясь к тихому плеску воды. Где-то далеко, за поворотом реки, должно быть море. Если идти по течению — рано или поздно выйдешь к нему.       Консервы (последняя банка из тех, что мы нашли с Густавом) оказались холодными и слишком солеными, но я съела все до крошки. Пища дала силы — ноги перестали дрожать, а в голове прояснилось.       Я встала и пошла вдоль берега.       Роса на траве переливалась, как рассыпанные бриллианты. Воздух пах мокрым песком и чем-то свежим, чего я не могла назвать — в бункере такого запаха не было.       Река вела меня вперед, и я доверилась ей.       Шли часы. Солнце поднялось высоко, превратившись в ослепительный белый шар, раскаляющий воздух до дрожи. Жара обволакивала, как тяжёлое одеяло, а губы уже обветрились и потрескались.       Но тут — шум леса.       Сначала едва уловимый, потом всё явственнее. Шёпот листьев, перекличка птиц, треск веток под чьими-то невидимыми лапами. Звуки, которых я не слышала целую вечность. Я остановилась, закрыла глаза и вдыхала этот шум, как умирающий — глоток воды.       Река здесь делала плавный изгиб, огибая опушки. Вода, чистая и прозрачная, играла бликами, и на миг мне показалось — мелькнула тень рыбы.       Если бы удочка… или хотя бы сеть… Но руки были пусты, а желудок снова начинал ныть.       Я присела на корточки, опустила ладони в прохладную воду — и увидела своё отражение.       Я резко встряхнулась, сбросив мысли, и пошла дальше — вдоль кромки леса, где тень деревьев давала желанную прохладу.       Странно, но здесь не было следов войны. Ни воронок. Ни обгоревших стволов. Как будто бомбы пощадили это место.       Я взобралась на небольшой угор, цепляясь за корни и камни, и замерла.       Передо мной расстилалась долина — изумрудная чаша, наполненная светом. А дальше, за изгибом реки, блеснул кусочек моря. Такой синий, что глазам было больно.       Но важнее было другое. Тонкая струйка дыма.       Она поднималась из глубины леса, едва заметная, будто кто-то старался не привлекать внимания.       Люди? Те, кого не тронула война? Или просто ещё одни выжившие, вроде меня?       Я стояла, впитывая этот вид, и вдруг поняла: «Я не одна».       Сердце забилось чаще. Рука потянулась к пистолету (привычка, которую уже не выбросишь). Но что-то внутри шептало: «Иди». Я двинулась на запад, к дыму.       Лес встречал меня шелестом. Ветви цеплялись за рюкзак, будто пытались удержать. Но я шла, ориентируясь по солнцу и той самой ниточке дыма, которая становилась всё четче.       А потом услышала голоса. Не громкие. Не военные. Обычные.       — ...дрова сыроваты, потому и дымит...       — ...а я говорил, надо было вязовые...       Я затаила дыхание.        Глава шестая. Лес, полный тайн.              К тому времени, как я добралась до источника дыма, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая верхушки деревьев в оранжевый цвет.       Передо мной раскинулся небольшой лагерь — явно егерский. На растяжках между сосен сушились шкуры, а на отдельном шесте висела оленья нога, от которой несло протухшим мясом. Несмотря на смрад, у меня сжался голодный желудок.       Из низкой землянки, присыпанной хвоей, выполз коренастый мужчина. На его плечах болталась волчья шкура, хотя стояла невыносимая жара. Война, — сразу поняла я. Он так маскируется от чужих глаз.       Увидев меня в синем военном мундире, он резко выпрямился и прохрипел что-то на странном языке. Звуки были резкими, гортанными — точно не наш диалект, даже не имперское наречие.       Я медленно подняла пустые ладони:       — Я не враг.       Мужчина нахмурился, потом неожиданно перешел на ломанный, но понятный язык:       — Ты... откуда?       — Из бункера под Питенсбергом, — ответила я, не опуская рук.       Его глаза сузились. Он что-то крикнул за спину, и из землянки вылезли еще двое — женщина с лицом, покрытым синими татуировками, и подросток с самодельным луком.       — Питенсберг... мертв, — сказала женщина.       Я кивнула.       — Да. Но я — нет.       Тишина. Потом мужчина неожиданно ухмыльнулся, показав желтые зубы:       — Голодная?       Он указал на вонючую оленью ногу.       И я, забыв про гордость, кивнула. Мясо воняло, было жёстким и пересоленным, но я ела, запивая водой из берестяной кружки, чувствуя, как тепло разливается по животу. Первый раз за год — досыта.       Пока я ела, они слушали мой рассказ. О бункере. О взрывах. О том, как выбралась, как вела людей к солдатам, как осталась одна. Говорила долго — будто прорвало плотину. Они кивали, иногда переглядывались.       А потом зашептались на своём языке. Странные, хриплые звуки, будто не человеческая речь, а шёпот самого леса. Мальчик (немой или просто не желавший говорить?) тыкал в меня пальцем, мычал и хихикал. Женщина иногда одёргивала его, но без злости.       — Ты... не бойся, — вдруг сказал мужчина, снова переключаясь на мой язык. — Мы — лесные. Давно не видели людей из городов.       — А война? — спросила я. — Она вас не тронула?       Женщина засмеялась — резко, как крик совы.       — Война приходит и уходит. А лес — остаётся.       Мужчина протянул мне кусок закопчённого мяса «в дорогу».       — Оставайся, если хочешь.       Я посмотрела на их лица. На шкуры. На землянку, в которой пахло дымом и травами.       Я поблагодарила лесных людей на их странном языке — как могла, скопировав гортанные звуки. Они кивнули, и женщина с синими татуировками провела пальцем по моему лбу, оставив след прохладной грязи. «На удачу».       Дорога заняла еще день. Ночью я спала под корнями вывороченного дерева — огромного, будто поваленного великаном. Земля здесь пахла сыростью и грибами, и на мгновение я вспомнила бункер... но тут же передумала. Здесь не было тесноты. Не было шепота десяти человек в темноте. Только ветер в листьях и далекий вой лисы.       Утром я двинулась дальше. А к полудню увидела их. «Ворота Надежды».       Огромные, из желто-белого кирпича, с дверями цвета старой крови. Над аркой — лебедь.       Выкованный из черного металла, с крыльями, готовыми взметнуться в небо. Его глаза были из синих камней, и казалось, он смотрит прямо на меня.       Я замерла. "Вот она. Надежда."       Но потом услышала скрип. Двери приоткрылись, и из щели показалось лицо.       — Откуда? — прохрипел стражник в потрёпанном мундире.       Я распрямила плечи.       — Из Питенсберга.       Он засмеялся — коротко, как лай.       — Питенсберг мёртв.       — Я — нет, — сказала я.       Стражник помолчал, потом распахнул ворота шире.       — Ну что ж... Добро пожаловать в Надежду.       За его спиной открылся город. Не руины. Не пепел. Жизнь.                                                                                                                              Глава седьмая. Город «Надежда».              Ворота распахнулись — и солнце ударило в глаза, отразившись в сотнях окон. Я зажмурилась, ослеплённая. Когда зрение вернулось, передо мной открылся город, которого я не видела никогда.       У входа стояли повозки — но не деревянные, как в Питенсберге. Металлические, с коваными колёсами, украшенные витыми узорами. Лошади в упряжках были крупнее, шерсть их лоснилась, а сбруя сверкала медными бляхами.       Стражник, щурясь на меня, ткнул стволом ружья в сторону переулка:       — Все прибывшие гвардейцы должны регистрироваться в Военной Конторе. Шестая Аллея, не пропустите.       Я хотела объяснить, что не гвардеец, что этот мундир — просто одежда, которую дали для вылазок, что я даже не умею стрелять...       Но он уже отвернулся, крича что-то вознице очередной повозки.       Пришлось идти. Шестая Аллея оказалась узкой улочкой, зажатой между высокими кирпичными домами. Вывеска «Военная Контора» висела криво, буквы едва читались. Я толкнула дверь.       Внутри пахло чернилами, порохом и потом. За столом, заваленным бумагами, сидел седой мужчина в очках и что-то яростно писал.       Он взглянул на меня — и перо замерло.       — Новенькая?       Я кивнула.       Он снял очки, протёр их, надел снова.       — Документы?       — Нет.       — Звание?       — Нет.       — Часть?       — Нет.       Он вздохнул, достал из стола толстую книгу, открыл на чистой странице.       — Имя?       Я заколебалась. Стоит ли называть настоящее?       — Лора, — соврала я.       Он записал, даже не переспросив.       — Лора, без звания, без части. Зачислена в резерв. Явка — раз в неделю. Паёк — по месту проживания.       Я раскрыла рот, чтобы спросить, где это «место», но он уже звонил в колокольчик.       Из соседней комнаты вышла женщина в форменном платье, но без оружия.       — Новенькая? — устало спросила она.       — Да, — ответил старик. — Отведи её в «Лебединое гнездо». Пусть там разбираются.       Женщина кивнула, взглянула на меня — и улыбнулась впервые.       — Пойдём, солдат.       Мы шли долго. Коридоры здания казались бесконечными — высокие потолки, стены, украшенные выцветшими знамёнами, под ногами скрипели половицы из тёмного дерева. Женщина шагала быстро, её каблуки отстукивали чёткий ритм. Стражники у дверей вскидывали руки в почтительном салюте, и я ловила их любопытные взгляды в свою сторону.       Её форма была похожа на ту, что носил командир в бункере, но изысканнее — тёмно-синяя, с серебряными галунами, подчёркивающими стройную фигуру. Волосы, собранные в тугой пучок, отливали медью в свете ламп. А ещё от неё пахло — не порохом и потом, как у солдат, а корицей и перцем, будто она только что вышла из дворцовой кухни.       Я едва поспевала, иногда переходя почти на бег.       Наконец, она остановилась перед дверью.       — Вот. Твой новый дом.       Дверь была украшена коваными цветами и лебедем, а в центре красовалась цифра 10.       — Что это значит? — спросила я.       Женщина повернулась, и её взгляд стал строгим, почти ледяным:       — Десятый стрелковый полк царской армии.       Потом толкнула дверь — и мир перевернулся.       Внутри было светло.       Большая комната с высокими окнами, залитыми солнцем. Кровати с синими покрывалами, тумбочки, на которых стояли мелкие вещицы — зеркальца, ленты, засохшие цветы. На стенах — карты с отметками, портреты царской семьи, гирлянды из сухих листьев.       И девушки.       Они обернулись на скрип двери. Одни — с любопытством, другие — с лёгкой усмешкой.       — Новенькая? — кто-то крикнул.       Женщина положила руку мне на плечо:       — Теперь ты одна из нас.       Ее голос резанул воздух, как сабельный удар:       — Выделить ей кровать! Выдать новый мундир по размеру!       Девушки замерли на секунду, потом взметнулись как стая вспугнутых птиц. Одна сорвала с ближайшей кровати одеяло, другая полезла в дубовый сундук у стены.       — Пусть отмоется и поест, — добавила женщина, уже мягче. — Завтра начнём обучение.       Последние слова прозвучали как приговор.       Меня толкнули в сторону узкой двери в углу — за ней оказалась крохотная моечная с деревянной кадкой и кувшином. Вода была ледяная, но я не дрогнула. Смывала с себя пепел Питенсберга, вонь бункера, кровь и пот дороги.       Когда вышла, на свободной кровати уже лежал новый мундир — не поношенный синий, а свежий, с серебряными пуговицами. И тарелка дымящейся похлёбки.       — Ешь, — буркнула рыжая девчонка с шрамом через бровь. — Завтра тебе понадобятся силы.       Остальные молча наблюдали.       Я подняла ложку — и заметила...       На запястье у каждой был шрам. Аккуратный, как будто выжженный одним и тем же раскалённым клеймом.       Цифра 10.       Глава восьмая. Академия.              Я жадно уплетала похлёбку, тёплая жижа стекала по подбородку, когда мой язык наконец развязался:       — А это что за цифры у вас на руках?       Девчонки переглянулись. Рыжая со шрамом хмыкнула, показывая своё запястье — чёткая "10", будто влитая в кожу.       — Полк, глупышка. На войне нужно знать, кто ты и откуда. А то вдруг подорвёшься на мине — так хоть опознать смогут.       Ложка замерла у моего рта. Значит, и мне это предстоит?       Вечер пролетел в разговорах. Девчонки — кто с усмешкой, кто с любопытством — расспрашивали, откуда я, как добралась. Когда я пробормотала, что ни разу не держала ружья, в комнате повисло ошеломлённое молчание.       — Тогда как ты к нам попала? — округлила глаза маленькая брюнетка с веснушками.       — По ошибке, — честно ответила я.       Все заржали, будто это была лучшая шутка на свете.       Три удара колокола во дворе возвестили отбой. Мы жили в башне — высокой, узкой, с окнами, в которые вливалась ночь. Я прилипла к подоконнику, не в силах оторваться от вида.       Весь город — как на ладони. Трубы домов дымились, повозки с металлическими колёсами гремели по мостовой, где-то вдали кричал аукционер, продавая последний улов. А ещё дальше...       Там, где кончались огни, лежала тьма. Тьма, из которой я пришла.       — Спи, новенькая, — бросила рыжая, закутываясь в одеяло. — Завтра "Сокол" тебя сожрёт.       — Кто?!       Но ответа не последовало — только дружный смех девичьей казармы.       Труба прорезала сон пронзительным, низким звуком — так резко, что я подскочила, сердце бешено колотясь. Перед глазами на миг всплыли воспоминания: вой сирен, гул самолётов, грохот бомб. Но вокруг не было ни дыма, ни паники — только девочки, лениво потягивающиеся в своих кроватях.       Мы спустились по широкой винтовой лестнице, её каменные ступени, стёртые тысячами шагов, вели во внутренний двор Академии. И тут я увидела их.       Сотни девушек. Все в идентичных тёмно-синих мундирах, все с подчёркнуто прямыми спинами. Они лились из других башен, сливаясь в синий поток, направленный к огромному зданию с колоннами.       Зал Академии ослепил. Солнечный свет лился сквозь высокие витражи, рассыпаясь по полу разноцветными бликами. Но больше всего поразило разделение:       — Слева — парни.       Их ряды выделялись коричнево-синими мундирами — менее изящными, но более практичными. Над ними нависала гигантская кованая фигура сокола, застывшего в броске, когти готовые впиться в невидимую жертву.       — Справа — девушки.       Над нами парил лебедь — такой же огромный, с расправленными крыльями, будто замерший в полёте.       Контраст был очевиден.       Сокол — агрессия, охота, сила. Лебедь — грация, но… и острые клювы, и бой насмерть за своих.       Парнишки провожали нас оценивающими взглядами, кто-то даже крикнул:       — Эй, новенькая! Держись, сегодня "Сокол" тебя прощупает!       — Заткнись, крыса! — огрызнулась рыжая со шрамом, толкая меня к нашему месту.       Завтрак — густая овсянка с мёдом и чёрный хлеб — я ела, ощущая на себе десятки взглядов.       — Кто этот "Сокол"? — прошептала я.       Брюнетка с веснушками усмехнулась:       — Капитан Ренард. Наш главный инструктор.       — И почему его так называют?       Рыжая наклонилась, её голос упал до шепота:       — Потому что он видит всё. Даже то, что ты скрываешь.       После завтрака стройные ряды новобранцев вышли на тренировочное поле, залитое утренним солнцем. Капитан Ренард — высокий, с хищным профилем и холодными серыми глазами — взмахнул рукой, и парни в коричнево-синих мундирах отделились от общего строя, направившись к лётному полю.       Мы остались. Тренировка была жесткой, но методичной:       - Бег по песчаным насыпям с полной выкладкой.       - Стрельба по соломенным чучелам, раскрашенным в цвета вражеских мундиров.       - Рукопашный бой — девочки сбивали друг друга с ног под неумолимым взглядом инструкторов.       Удивительно, но стрелять у меня получалось. Пальцы сами запоминали положение спускового крючка, глаза автоматически находили цель. Будто что-то дремавшее во мне вдруг проснулось.       — Неплохо, для "дикарки", — бросила рыжая, когда я попадала в "голову" третьего подряд чучела.       Но настоящее испытание ждало после. Когда измученных новобранцев отпустили в корпус, раздался голос:       — Гвардеец Лора. Ко мне.       Капитан Ренард стоял у ограждения, его тень растянулась, как крылья той самой кованой птицы над залом. Я подошла, едва переставляя ноги.       — Ты не из наших. И это не был вопрос.       — Нет, капитан.       — Ты видела войну вблизи.       — Да.       — И всё же тебя отправили сюда. Почему?       Я замялась. Правда была проста: ошибка. Но сказать это — значит потерять всё.       — Мне сказали, что здесь нужны те, кто умеет выживать.       Его глаза сверкнули.       — На фронте не выживают. Там убивают.       — Новеньких тут не любят. Особенно "диких". — Он бросил взгляд на мои грубые руки, на шрамы от осколков, которые не скрывал мундир. — Но, если ты хочешь остаться — докажи, что достойна.       — Как?       — Завтра. На общих учениях. Парни против девушек. Покажи, что твоя "дикость" — это сила, а не слабость.       Он развернулся и ушел, оставив меня под пристальными взглядами остальных.       Рыжая присвистнула:       — Ну что, "Лора"? Готова к настоящей игре?       Глава девятая. Прогулка.              После обеда — настоящего, с мясом, свежим хлебом и даже кусочком сыра — нам разрешили выйти в город.       Я шагнула за ворота Академии — и задохнулась.       Главная площадь встретила меня часовой колонной в центре, её позолоченные стрелки отсчитывали время с невозмутимой точностью. Люди в ярких одеждах рассасывались при нашем появлении: старик в бархатном камзоле снял шляпу, торговка с корзиной яблок сделала реверанс.       Здесь военные были героями. Но самое потрясающее — войны будто не существовало.       Ни воронок. Ни развалин. Только изредка, когда тень пролетающего самолёта скользила по мостовой, люди вздрагивали, но тут же забывали.       Улицы широкие, вымощенные гладким камнем, не то, что узкие переулки Питенсберга. Дома — двух-трёхэтажные, из массивных блоков, с резными балконами и витражами вместо обычных стёкол. Когда солнце било под нужным углом, вся улица превращалась в калейдоскоп из синих, золотых и багряных бликов.       — Нравится? — рыжая толкнула меня локтем.       Я не ответила. Слова застряли в горле. Как такое возможно? Там, за стенами этого города, мир умирал. А здесь...       Здесь пахло жареными каштанами и свежевыпеченными булками. Здесь смеялись дети, бегая между ног прохожих. Здесь старуха в кружевной накидке кормила голубей, и птицы садились ей на плечи, как ручные.       — Это ненастоящее, — вдруг вырвалось у меня.       Рыжая резко обернулась, её глаза сужены:       — Тише, дура!       Она схватила меня за рукав, потащила в узкий переулок.       — Ты что, хочешь в карцер?       — Но это же правда! — прошептала я. — Где фронт? Где беженцы? Где...       — Закрой рот. — Её пальцы впились мне в запястье. — Здесь ты ничего не видела. Ничего не помнишь. Ты — гвардеец Лора, и точка.       Над нами прогрохотал самолёт. Тень промелькнула по её лицу — буквально на секунду.       И тогда я поняла. Они знают. Все они знают.       Но играют в этот спектакль, потому что альтернатива — безумие.       Мы вернулись в казарму как раз к отбою, но сон не шёл. В голове стучало одно и то же: «Почему они не видят? Почему делают вид, что войны нет?»       Недели сливались в монотонную череду тренировок, строевой подготовки и стрельб. А потом пришёл день клеймения.       Горячее железо впилось в запястье с шипением обжигаемой плоти. Воздух пропах горелой кожей. Я стиснула зубы, глядя, как цифра "10" выжигается на мне — навсегда.       Не дрогнула. Не вскрикнула.       Тишина вокруг была громче крика.       — Она что, железная? — прошептала кто-то сзади.       — Да глянь-ка — даже глазом не моргнула...       Капитан Ренард приподнял бровь, но ничего не сказал.       С того дня "Лора" умерла. Осталась только "Железная".       Так меня называли в строю. Так офицеры отдавали приказы. Даже рыжая, бросая мне патроны, теперь огрызалась:       — Тащи, Железная, не задерживай взвод!       Я не противилась. Это имя стало броней. Потому что правда была опаснее боли: «Они не не видели войну. Они её боялись».       А страх — лучшая причина притворяться слепыми.              217-й день в Академии.       Тренировки превратились в рутину. Стрельба, строевая, тактика — всё это уже не вызывало ничего, кроме скуки. Несколько девочек из нашего взвода "гордо уехали на фронт" — их провожали аплодисментами, а потом вычеркнули из списков, как будто их и не было.       А в городе шептались.       — Царя хотят свергнуть…       — Революционное движение растёт…       — Империя Витмар трещит по швам, как и наша страна…       Слова ползли из трактиров, из переулков, даже некоторые торговцы заговорщически подмигивали, протягивая свёртки с едой.       Война истощила всех. И сегодня, глядя на закат, окрашивающий шпили Академии в кровавые тона, я решила.       — Я ухожу.       Не вперёд, на фронт, как те "гордые дурочки". Назад. К руинам. К правде. К революции.       Итак, мой план такой, записала я на листе белоснежного пергамента:       1. Прихватить паёк, патроны и один из складных ножей с арсенала (маленький, но смертоносный).       2. Дождаться ночной смены караула — сегодня дежурит рыжий новобранец, который спит на посту.       3. Пройти через старые катакомбы под кухней (их используют для хранения овощей, но мало кто знает, что там есть выход к реке).       4. Исчезнуть.       Если поймают — расстрел. Но если останусь — стану ещё одним винтиком в этой лживой машине.       Я прикоснулась к клейму на запястье. "10".       — Не долго вам тут командовать, — прошептала я пустой казарме.       Завтра Железная исчезнет.       А кто-то другой выйдет на свободу.                                                               Глава десятая. Первое убийство и Революция.              Побег удался. Академический мундир остался гнить в катакомбах вместе с именем "Железная". Теперь я была проще — кожаный ремень, поношенная куртка, винтовка за плечом. Ни клейма, ни прошлого.       Трактир "Кобылья нога" оказался именно там, где говорили — в подвале полуразрушенного дома, завешанного коврами. Революционеры не стали проверять мою историю. Увидев, как я сбиваю окурки с забора с пятидесяти шагов, тут же вручили винтовку.       — Сегодня ночью. Театр.       25 февраля 1780 года. Царская семья едет на оперу. В честь их прибытия караул даст три холостых залпа.       Моя цель: Царевна Анна в белом платье и жемчужном ожерелье и её сын Даниил, мальчик семи лет, в синем мундирчике.       Самая сложность была убить ребёнка.       Я прикусила губу, пока командир ячейки чертил план мелом на столе:       — Ты на крыше театра. После второго залпа — стреляешь. Сначала царевну, потом мальчика.       — Почему именно я?       — Потому что ты не дрогнешь.       ...       Ночь. Крыша. Холодный металл винтовки под пальцами. Внизу толпа — дамы в шелках, офицеры в парадной форме. Карета с гербами. Три выстрела в небо...       Второй залп. Я прицелилась. Белое платье. Жемчуг. Выстрел. Анна упала, как подкошенный лебедь. Крики. Суматоха. Синий мундирчик. Широкие глаза. Второй выстрел.       ...       Тишина. Где-то вдали завыли сирены.       Я сжала винтовку, глядя, как кровь царевны растекается по мраморным ступеням.       Революция началась.       Несколько минут спустя площадь превратилась в ад.       Крики. Плач. Женщины в разорванных платьях цеплялись за раненых гвардейцев. Мужчины орали, тыча пальцами в небо, будто я все еще сидела на той крыше, а не бежала уже сквозь переулки, прижимая винтовку к груди.       Вой сирен резал уши. Жандармы ломились в двери, выволакивали людей на улицу. Где-то уже горел дом — может, подожгли революционеры, может, паника...       Я чувствовала их смерть.       Анна. Ее белое платье, вмиг стало алое.       Даниил. Его синий мундирчик, промокший насквозь.       Мои руки тряслись. От холода? Или от того, что теперь во мне навсегда останется вес ребенка — легкий, как пуля, и тяжелый, как весь этот проклятый мир?       Один выход. Канализация.       Старые тоннели под городом, куда даже жандармы не сунутся без фонарей. Я откинула ржавую решетку, нырнула в зловонную тьму — и исчезла.       Вода холодная по колено несла кровь империи к реке.       А вместе с ней — меня.