Часть 3 - Кризис

      Турианское посольство жило своей привычной жизнью — холодной, чётко выверенной, где слова и поступки имели значение не меньшее, чем военные манёвры. Спаратус знал это лучше других, и потому, когда вокруг Лили Олсон начали сгущаться тени интриг, он не удивился.       Её пытались подставить. Сначала тонко, почти незаметно: документы, якобы подписанные ею, но содержащие неточности, слухи, распространяемые среди младших сотрудников, намёки в разговорах, которые могли бросить тень на её компетентность. Она ловко справлялась с этим, не давая интригам пустить корни, и Спаратус, наблюдая со стороны, не сомневался, что Олсон понимает правила игры. Она была достаточно умна, чтобы не позволить себя втянуть в чью-то политическую борьбу.       Однако ситуация быстро вышла за рамки обычных манипуляций. Подлог документов дополнился не просто обвинениями в небрежности, а попытками сорвать важные дипломатические инициативы, к которым она была причастна. Внезапные пересмотры её распоряжений, решения, принимаемые от её имени без её ведома, пропажи данных — всё это шло по нарастающей. Несколько влиятельных турианских чиновников уже открыто обсуждали её «неблагонадёжность», и Спаратус понимал, что это не просто сплетни. Кто-то намеренно вытеснял Лили из посольства, создавая ситуацию, в которой её слово уже не имело веса. И если бы он продолжил бездействовать, это означало бы её неминуемое поражение.       Советник наблюдал за ней, пытаясь понять, осознаёт ли она, насколько далеко всё зашло. Лили не показывала слабости — держалась, как всегда, хладнокровно и с достоинством. Но он видел напряжение в её движениях, в слишком сосредоточенном взгляде, в том, как её пальцы чуть крепче сжимали планшет во время очередного разговора с теми, кто теперь её не скрываясь испытывал.       И всё же она не просила о помощи. Не жаловалась. Не пыталась оправдываться. Это вызывало в нём противоречивые чувства. Он уважал силу, но в то же время осознавал, что даже самые крепкие бастионы рушатся, если их осаждать слишком долго. Впервые за всё время работы с ней он почувствовал что-то, похожее на беспокойство. Вмешиваться означало признать, что она — не просто очередной представитель Совета. Что её положение его волнует. Что её поражение станет и его поражением. Спаратус не любил подобных выводов.       Но когда очередной чиновник позволил себе публично поставить под сомнение её профессионализм в его присутствии, он понял, что выбора у него больше нет.       Спаратус не любил принимать участие в интригах, но когда дело дошло до реальной угрозы для Лили Олсон, он не смог остаться в стороне. Когда обвинения перешли из разряда слухов в официальные доклады, а в его кабинет легли документы с требованиями пересмотреть её назначение, он понял, что момент настал.       Его вмешательство было точным, хладнокровным и непререкаемым. Несколько официальных запросов, грамотно сформулированных вопросов, пара встреч с нужными людьми — и тщательно выстроенный заговор рухнул, не выдержав проверки. Доказательства оказались сфабрикованными, а те, кто пытался устранить референта Олсон, оказались в крайне неловком положении. Всё было сделано без лишних эмоций, сухо, формально. Именно так, как от него ожидали. Как он сам от себя ожидал.       Когда всё было закончено, он передал Олсон копию отчёта. Чётко, без малейшего намёка на личное отношение. — Вопрос закрыт, — произнёс он, глядя на неё с привычной сдержанностью. — Совет не усмотрел оснований для дальнейшего разбирательства. Она встретила его взгляд спокойно, но в серых глазах мелькнуло нечто, чего он не смог сразу разобрать. Лили не стала благодарить, не стала задавать вопросов. Просто кивнула. Так, словно и не сомневалась, что он вмешается. Это его задело. Или… даже насторожило.       Раньше он видел в ней просто представителя Совета, пешку, продвигаемую в турианские структуры. Но сейчас понимал: она другая. Сильная. Умная. Увлечённая своей работой. И, что важнее, она действительно была здесь не для политики, а ради того, во что верила.       Спаратус поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следовало бы. Что замечает, как она стоит — с выпрямленной спиной, словно ничто не могло её сломить, но при этом её пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимают планшет. Как в глазах мелькает тень усталости, которую она тут же прячет за привычной маской спокойствия. И что мысли советника заняты не делом, а о ей самой. Он не позволил себе задуматься, что это значит. Пока ещё нет.       Посольство бурлило, атмосфера в воздухе была напряжённой. Слишком много разговоров, слишком быстрые шаги в коридорах. Что-то случилось.       Спаратус вышел из своего кабинета, нахмурившись. Он не любил непредвиденные кризисы, особенно те, что могли перерасти в дипломатическую катастрофу. На него тут же обрушился шквал информации: террористическая атака на здание человеческого посольства. Ответственность взяла на себя радикальная батарианская группировка. Деталей пока не было, но уже сейчас требовалось принимать решения.       Он резко обернулся, и его взгляд зацепился за одного из младших сотрудников, который с тревогой шептался с коллегами. Спаратус шагнул ближе и резко спросил: — Что случилось? Сотрудник замешкался, но затем выпалил: — Советник… среди заложников референт Олсон. Спаратус не сразу осознал смысл сказанного.       Лили… в заложниках? Он почувствовал, как напряглись его плечи, но внешне остался таким же холодным и собранным. Глубоко вздохнув, он развернулся, прокручивая в голове возможные сценарии.       Она была там по работе. Вероятно, у неё была встреча, возможно, она пыталась уладить какую-то проблему. И теперь она оказалась среди тех, кто может не выйти живым. В его голове пронеслась картина: Лили, сохраняющая самообладание, даже оказавшись в ловушке. Он мог представить, как она ведёт себя — не паникует, анализирует ситуацию, ищет выход.       Но если боевики сочтут её угрозой? Если не будут разбираться, кто есть кто? Спаратус сжал кулаки. В голове уже складывался план действий, но на этот раз он осознавал: этот кризис был для него слишком личным.       Лайел Спаратус стоял в центре зала переговоров, спиной к огромным окнам, за которыми сияли огни Цитадели. Его поза оставалась выверенно спокойной, голос — ровным, но внутри всё кипело. Он не привык к таким переговорам. И его нервировал тот факт, что в числе заложников оказалась Лили Олсон.       Это должно было быть не его дело. Террористы напали на человеческое посольство, Альянс вёл переговоры, и официально вмешательство турианского дипломата не требовалось. Но он не мог стоять в стороне. Он убедил Совет, что участие турианской стороны поможет стабилизировать ситуацию — формальное оправдание, за которым скрывалась одна простая истина: он не собирался оставлять Лили на произвол судьбы.       Батарианская группировка требовала освобождения одного из своих лидеров — преступного барона, задержанного Альянсом. Они хотели немедленного выполнения своих условий и угрожали применением силы, если их требования не будут удовлетворены. Всё могло закончиться катастрофой. — Вы понимаете последствия своих действий? — его голос был жёстким, безукоризненно формальным. — У вас не хватит ресурсов противостоять ответным мерам. Совет не пойдёт на уступки террористам. — Советник Спаратус… — хриплый голос предводителя звучал напряжённо. — Вы ведёте себя так, будто у нас нет рычагов давления. Но мы держим ваших людей. Вы готовы рисковать ими ради принципов? В течение переговоров турианец заметил нечто странное.       Нападавшие… сомневались. Они переглядывались, их решимость колебалась. Спаратус нахмурился. Его влияние, его слова и слова представителя Альянса — неужели они так быстро дали эффект? Или было что-то ещё?       Ответ пришёл почти сразу. Перехваченный аудиоканал передал слабый, но чёткий голос. Лили. Она говорила с террористами. Спокойно, рассудительно. Не умоляла, не пыталась разжалобить, а вела переговоры так, словно это её работа. И, судя по всему, это работало.       Батарианцы отступили. Неохотно, с угрозами на будущее, но согласились на эвакуацию заложников. Как только Лили вышла из здания, он поймал себя на том, что впервые за всё время позволил себе вдохнуть полной грудью. — Советник? — её голос был хрипловатым, но твёрдым. Он медленно кивнул. Формально. Официально. Но внутри чувствовал одно — облегчение.