Часть 1

      В нагретом знойным солнцем помещении было невыносимо душно, остывало оно в вечерней прохладе медленно, не поддаваясь редким дуновениям тёплого ветра, проникающим через окно. Обжигающий глотку алкоголь не помогал утолиться, унять закрепостившую плечи тяжесть — тем более.       Спасение утопающего — дело рук самого утопающего.       Он же — топился дальше. Топился в горечи собственной усталости, вороха шумных необузданных мыслей, в крепком градусе. Крепче, чем обычно был во фляге с красным, после которого в голове пустело приятно, язык развязывался, руки — тоже,  дышать становилось словно легче и размереннее.       И это в противовес сердцебиению ускоренному.       Темно-янтарная же жидкость, покачиваемая в стакане, приносила с собой только близкое к нездоровой одури состояние. Топиться именно в этом было ошибкой. В попытке скрыться от собственных чертей он к ним же в котёл и угождает, продолжая сгорать в кипящем масле переживаний, сожалений, чего-то, в чем самому ещё не довелось разобраться.       И усталости. Всё ещё — усталости. Может, всё же стоило лечь спать?       Бред какой-то.       — Наконец-то. В четвёртом по счёту — нашла. — через плотное затухающее сознание продирается знакомый голос. В голосе этом улавливается нота недовольная, хотя выдох за ней следует облегченный: — Ты специально в самый дальний угол города забрался, чтобы я тебя не нашла?       Не то чтобы он вообще рассчитывал, что его будут искать.       «Врёшь. Рассчитывал».       — Меня трудно найти, легко потерять и невозможно забыть. — приторно-сладко растягивая гласные, пьяно ухмыляется Гергер, следом — опрокидывая в себя остатки коньяка.       Его жжёт напиток и — он готов поклясться — взгляд Рене.       Но он на неё не смотрит, оттого не видит поджимающихся в неудовольствии её губ, линии плеч опущенной и усталой, таких же — карих глаз, подёрнутых пеленой истомленности.       Словно таверна эта была для неё не четвертой.       Четырнадцатой.       Но Гергеру невдомёк. Он морщится, не хочет думать ни о Рене, ни о том, как она ноги в кровь сбила в ночи в поисках его неблагодарной морды. Он тянется за бутылкой, чтобы долить в себя, возможно — добить, но уже сегодняшний день, однако Рене оказывается шустрее, перехватывая булькнувшее остатком мутное зелёное стекло первее.       — С тебя хватит. — отрезает она, отставляя бутылку на соседний стол. — Идём домой.       «Домой. Как громко сказано».       — Когда это штаб разведки стал для нас домом? — бросает Гергер, ленно щурясь и вальяжно откидываясь на спинку скамейки.       — Тогда, когда нас определили в одно подразделение.       Гергеру снова невдомёк. Одеревенелое сознание его не пропускает сквозь себя эти слова, рикошетит, между строк подтекста — не видит, оттого и слетает с его губ оскорбительно-насмешливое:       — Дура.       — И правда дура. — неожиданно бодро соглашается Рене, — Пошла тебя, придурка, искать по всем кабакам Троста, хотя могла бы уже давно спать. Словно мне есть до тебя дело.       «Видимо — есть?»       — И что ты сделаешь? Накажешь меня? Руку сломаешь? Снова. — и это «снова» звучит с его уст особенно язвительно. Склабится он нагло, практически победно, вот-вот рассчитывая увидеть нечто оскорбленное в изменившимся лице Рене, но когда он всё-таки решается встретиться с ней взглядом, уязвленной гордости в них ней не находит.       Только тревогу. Остекленелую.       Церемониться и проявлять сочувствие она явно не собиралась.       — Если не прекратишь выпендриваться  — натяну тебе язык на задницу. — хмуро предупреждает Рене и подходит к столу, резким движением выдёргивая Гергера из-за него. — Идём уже.       Отчего-то это действие будит в Гергере смех глухой и неконтролируемый. Он перекидывает руку через шею Рене и, запинаясь о собственную ногу, наваливается на неё всем телом; слышит, как она натужно кряхтит и бранится, даже пихается локтем под его рёбра.       — Имей совесть. В тебе восемьдесят килограмм, тащи хотя бы половину из них самостоятельно.       — Ты очаровательна, когда злишься. — мурлычет Гергер и приникает щекой к её виску, плетясь подле неё невыносимо медленно.       «Терпи, раз решила помочь».       Со словами ему обращаться удавалось куда ловчее, чем с ногами.       — А ты очарователен, когда трезвый. — ворчит Рене, чуть отклоняя голову и морщась — от Гергера нестерпимо несло алкоголем. Тяжёлым. Едва ли не палёным. — Зачем ты пил эту дрянь?       У него весь мир — туман, а она — единственная его опора. Не каждый готов взять на себя даже несколько килограмм его придурковатости, Рене же стойко забирает все сорок. Вопроса он не слышит: рукой прокатывает по тонкой талии, нащупывает на ней жёсткие ремни, морщится.       — После отбоя — и в форме?       — Ожидал юбку? Чтобы ты, пьяный, потом лез под неё, когда я тебя тащить буду? Не дождешься. — она неодобрительно косится на его ладонь, пристроившуюся на талии, осторожным движением поправляет её — чтобы он именно держался, а не лапал: — Так и не ответил, почему ты пил.       — Словно я в форме к тебе приставать не буду. — Гергер абсолютно оглох для её вопросов: говорить, что ему нужно было не выпить, а напиться — по определению не хотелось.       Утром ему будет плохо, ужасно, отвратительно.       Утром он будет умирать лицом в подушку, подтыкиваемый Хеннингом и его словами, что в первые кастрюли уже давно ударили — и что время завтрака скоро пройдет.       Утром ему не захочется есть, возможно лишь только пить — много пить — и выворачивать себя наизнанку, чтобы вывести из себя весь тот яд, которым он травил себя весь сегодняшний вечер.       — Надеюсь, ты уже придумал достаточно убедительное оправдание для Майка, — откуда-то из подмышки доносится негромкий её и, к удивлению, успокоившийся голос: — Потому что он в курсе, что тебя нет.       Ответом ей служит лишь опьянелая усмешка, неестественно искривившая губы.       — А ты, что же, бросишь меня? — наигранно-жалобно стонет он, и рука его между делом тянется обратно куда-то к женскому бедру, за что тут же схватывает резкое и бескомпромиссное «Прекрати, зараза».       Но ладони его в этот раз Рене уже не убирает, обходится замечанием. Сколько ещё таких ему сделает по дороге? Терпеливо стискивая зубы, она перехватывает его поперек спины крепче и вышагивает рядом с каждым его валким шагом своим — уверенным.       — Не брошу. Но ты ещё об этом сто раз пожалеешь, потому что утром я буду ругаться.       Утром и правда будет невыносимо. Но, может, очаровательно злящаяся Рене сделает невыносимое утро чуть лучше.              Протянет ему — утопленнику в своей печали — руку помощи, сделав спасение утопающего их общей головной болью. И зачем ей это было нужно?       — Ты не дура. — добавляет он тише, когда они с трудом переходят порог штаба.       — Знаю. — Рене замолкает, останавливается и незаметно прижимается к его груди щекой, бормоча неслышимое ему «И я тебя» под нос, пока пытается достать дверной ручки.