...

      Коридоры давно молчаливы и одиноки. И не только потому, что все легли спать: постепенно пустел княжеский двор, ведь уже завтра Мокошь хотела реализовать свой план, в котором Алай, сколько ни думал, не мог до конца разобраться. Богини что-то утаивали — это видно невооружённым глазом.       Царевич слегка дёрнул плечами, освобождаясь от дурного предчувствия, и застыл перед дверью. Сейчас он отчетливо слышал размеренный стук своего сердца, и лишь мысль о нём так или иначе возвращала все думы о Моране. Алай много чего хотел сказать, но его упрямый нрав всё твердил: рано, нужно подождать, время будет. И царевич покорно ему внимал.       Однако пока на дворе ночь, ему нечем было отвлечься. Поэтому его рука осторожно скользнула к ручке двери и с лёгким скрипом её приоткрыла. Алай застыл на пороге, словно завороженный. В этой немного прохладной комнате на кровати мирно спала богиня зимы и смерти. Её холодная красота заставляла сердце царевича сделать пару лишних стуков в секунду. Он уже не удивлялся своим чувствам и тому, как на него действовала Морана. Пусть этого она сама пока что не до конца осознавала.       Плотно закрыв дверь, Алай тихо прокрался к её постели. Сначала он неуверенно, слегка смущенно опустился на край кровати, опираясь на балдахин. В этот момент его глаза исследовали тёмные волосы богини, к которым так нестерпимо хотелось прикоснуться. Затем царевич чуть осмелел: бесшумно прилёг рядом, однако расстояние между ними было достаточно велико.       Алай не хотел её будить — знал ведь, что Морана тоже устаёт. Заботиться о восстановлении её сил — это меньшее, что мог сделать царевич после того, как забрал сердце богини.       И всё же внутреннее желание быть хоть чуть-чуть ближе покалывало руки. Хотелось дотянуться, прикоснуться, почти невесомо поцеловать. Алай думал и думал, но, в конце концов, сдался, протянул руку ближе к её ладони. Однако не учёл, что Морана спит чутко, как и подобает существу, рядом с которым вечно таится опасность.       Богиня резко открыла глаза, хоть царевич даже и не успел её коснуться. Её брови тут же нахмурились, а голова приподнялась.       — Что ты здесь делаешь, несносный мальчишка? — спросила Морана тихо, но твёрдо       Алай отпрянул, но вставать не спешил. Его лицо озарила смущенная улыбка.       — Прости. — И больше слов у него не нашлось. Царевич не знал, зачем шёл. Вернее, его влекло желание быть рядом, а думать о том, правильно это или нет Алай не привык.       Богиня устало хмыкнула, приподнимаясь на локтях.       Между ними повисла тишина. Алай не знал, удивляться ему или нет, что Морана не гнала его прочь. Умом он понимал, что лучше бы уйти, но тело не слушалось. Царевич неотрывно глядел в её голубые глаза, чем заставлял богиню лишь растерянно отворачиваться.                     Морана никогда не знала тёплых чувств. Раньше, когда у неё было сердце, оно, словно глыба льда, леденело и душу. Это было неразрывное единение богини с зимой. Некий баланс, от которого не уйти и не спрятаться. Однако сейчас даже без сердца она почему-то ощущала странное согревающее чувство в груди. Объяснить этого всезнающая, мудрая Морана не могла. Или же просто боялась.       Она вздрогнула, когда Алай неожиданно заговорил:       — Ты видишь сны?       Его голос мягкий, убаюкивающий... Глупый мальчишка.       — Боги не видят сны. Им доступны лишь редкие видения.       Царевич еле слышно вздохнул.       — А я вот вижу. — Он лукаво улыбнулся. Морана совсем его не понимала. Настроение Алая — хрупкая вещь, и почему-то каждую улыбку богиня ловила, как нечто ценное.       — И что же тебе снится?       — Ты. — Короткий ответ, который заставил Морану онеметь. Она не знала, смущаться ли ей или же гнать этого несносного мальчишку со своей постели. — Мне снишься ты.       — Ты ради этого меня разбудил? Сказать о своих снах? — Богиня обыденно скрыла смущение за недовольством.       Алай приподнялся и чуть ближе подсел к Моране. Она не любила уязвленные положения, поэтому окончательно села на кровати, оперевшись спиной о балдахин. И всё же он был близко. Достаточно близко.       Почему именно сейчас Морана вспомнила его мимолетный поцелуй на поле боя? Почему именно сейчас её щеки залил легкий румянец, когда царевич так пристально на неё смотрит? И почему богиня знала так мало о человеческих чувствах, чтобы понять... Понять, что с ней происходит.       Алай отчего-то ухмыльнулся, и Моране стало казаться, что царевич оказался ещё ближе. Она не нашла в себе силы сопротивляться, когда его рука всё же потянулась к её лицу. Сначала Алай пустил сквозь пальцы густую прядь темных волос, затем ладонь осторожно коснулась щеки богини.       В этот момент она не шевелилась, однако пальцы несильно сжали белые простыни. Почему Морана чувствовала себя глупой девчонкой? Настолько глупой, что всё внутри неё таяло от прикосновений, словно никакой зимы никогда и не существовало.       Когда пальцы Алая дотронулись до уголка её губ, богиня шумно вздохнула. А царевичу будто нравилось наблюдать за реакцией Мораны. Он улавливал каждый её взгляд, каждый вздох, и сердце его заходилось радостным трепетом.       — Что именно тебе снится? — зачем-то спросила Морана приглушенно.       Алай молчал. Лишь искорки озорства плясали в его золотистых глазах.       Богиня снова пропустила момент, когда его лицо приблизилось к её. Рука царевича мягко приподняла голову Мораны, и их губы коснулись друг друга прежде, чем вылетели слова протеста. Как оказалось, богине и нечем было протестовать.       В этот раз их поцелуй был не мимолетным, но таким же нежным, как цветок, который Алай как-то раз специально для неё сорвал. Тогда она боялась погубить растение своими прикосновениями. Теперь же Морана боялась погубить Алая своим сердцем.       Рука царевича зарылась в её волосы, губы трепетно сливались в поцелуе. Богиня накрыла его ладонь, так и лежащую на щеке, и мягко отстранилась.       На непонимающий и недовольный взгляд Алая она сказала:       — Я не могу... Не могу так, пока знаю, что моё же сердце тебя губит.       Морана никак не ожидала, что царевич одарит её лучезарной улыбкой. Счастливой улыбкой. Она нахмурилась. А когда Алай самовольно разлегся на второй половине кровати, вскинула брови.       — Я не разрешала.       — Мне тут нравится, — заявил он.       Морана недовольно цокнула и отвернулась. Но лишь для того, чтобы скрыть румянец.       — Разбудишь меня ещё раз — получишь.       Она легла к нему спиной. Улыбка всё же появилась на её лице, стоило воспоминаниям о поцелуе вернуться. А когда Алай неожиданно придвинулся к ней, утыкаясь носом в её волосы, Моране только и оставалось буркнуть под нос:       — Несносный мальчишка!       Но этот несносный мальчишка знал, чувствовал, что она не против.       А ещё он знал, что чтобы ни случилось, Алай навсегда останется её верной Тенью и сердцем.