***

Тихой, чистой и вдохновенной для него была эта ночь! Ветер опьяняющей прохладой трепал волосы – они бежали вниз, по склону холма, схватившись за руки друг друга. Всей своей сутью он цеплялся за каждый клочок этой волшебной ночи! Сердцем своим врезался, впивался в ткань самого пространства вокруг, хватался за воздух и за небо отчаянно, пытаясь запомнить, прочувствовать всё: Каждую яркую, изумрудную, бесконечно живую, травинку, касавшуюся ноги юноши в старой сандалии! Будто бы вырезанную со страниц детской книжки, нарисованную гуашью; Каждую протяжную, шелестящую ноту, сыгранную виртуозным июньским ветром на ветвях тенистых осин и тополей, чёрных, как ночное небо, чёрных, как тёплые угли камина, чёрных, как хороший душистый табак; Каждый запах, каждое дуновение ветерка, взмах волос, отрывистое дыхание бегущего, грохот нетерпеливого сердца – всё, всё, всё нужно было непременно уловить, оставить в памяти! Раскинулось, отливая лунным серебром и космическим-синим, юное июньское поле, волной спускалось по склону к камышистым террасам речки, стрелой текущей прямо, и поворачивающей уже после зарослей, стоящих теперь чёрно-голубой стеной. Две держащиеся за руки маленькие фигурки опустились на траву и потерялись в ней. Крепкое сердце юноши выскакивало из груди, разрывало её беспощадно на части своим биением, а живот наливался горячим, тянущим и сладким ощущением, название которого он боялся произнести. Не хватало ни слов, ни смелости, чтобы даже попробовать описать это беспокойное, но прекрасное чувство. Бабочки в животе? Бред, насмешка, пошлость, по сравнению с тем, что чувствовал он! Он был безумен, «Безумец!» - думал он, но, мама! Как он был счастлив! Их руки невольно коснулись, не спеша отдаляться. Молодой человек, будто случайно, провел чуть-чуть кончиками пальцев, признаваясь безмолвно, что не желает большего, и не достоин даже. Но девушка вдруг, как ему показалось, неуловимо быстро и ошеломляюще смело схватила его за руку, притянув к себе, от чего у него и сердце, и мысль замерли на полуслове. Прохладный воздух прижал его непреодолимой силою к земле, обездвижил и оставил полностью беззащитным. Но ему и не было страшно. Он повернул голову и посмотрел на спутницу. Прежде всего, он увидел, как трава окутала девушку своим сине-серебряным сюрреалистичным ореолом. Юноша почуял запах дождевой воды, запах речки и берёзовой рощицы, где они гуляли до этого, запах летнего, мягкого и нежного ветра, какой бывает в конце весны, порой. На ней был тёмно-серый пиджак, великоватый ей в плечах и сейчас приспущенный, падающий неровными складками на траву. За ним – строгая белая рубашка, воротник которой был расстегнут, открывая слегка вид на светлую кожу и очаровательную линию ключицы, такую изящную и тонкую, как штрих великого художника, точный и меткий, и делающий его великим. На ключицу и на яремную ямочку падал юный лунный свет, и кожа казалась неприкосновенным мрамором. Их пальцы свились в безмолвный замок обещаний, и от того только, что это было, что это сейчас и что это и дальше с ними, юноша перестал бояться. Он поправил, убрав с тонкой шеи коричневый ремешок её сумочки, смахнул легко и беспощадно с плечика девушки белый лепесток нарцисса, который, видимо, упал из букета, врученного ей ранее. Его взгляд опустился чуть ниже, ведь она положила их руки, сплетенные вместе, на свой животик, на белую, средней длины юбку, чьей ткани он впервые коснулся за пределами снов, и это казалось чем-то запретным, искушая его сейчас. Юбка её была очень метко украшена черной полоской ближе к подолу, падала волнами складок вниз, на траву, слегка очерчивая силуэт изящных ног, которые будоражили, кружили голову, и… Не сказать словами, как сильно он желал её, всю её, и знал, что не смеет! И, что больше всего поражало юношу, так это то, что не выходило отделить эту чудесную ночь от Неё: именно она, именно этой ночью, но никак иначе! Расплывались, как в круглом тазике, на небе звезды, смазанные в прослезившихся от сердечного восторга глазах; тьма, которая покрыла их, была совсем не злой, нет – она приглашала их к себе и заключила в нежные и аккуратные объятия, будто не видела их давным-давно; этот магический, синеватый свет окутал, должно быть, весь мир, и куда ни пойди – звёзды. Его взгляд снова устремился к Ней. Её личико было нежным и мягким, бледным в свете Луны. Прямой, но со вздёрнутым кончиком нос, озорные, широкие глаза ярче любых звёзд, цвета голубого горящего пламени. Губы сомкнулись в знающей, доброй улыбке: они были тонкими, но их живой красный цвет давал знать о себе даже ночью, как маяк. Рыжие, светлые, словно матовые волосы спускались водопадом на траву, поджигая её в глазах юноши, отчего он ещё более завороженно смотрел на девушку, обнятую нежными языками пламени. Он двинулся к ней совсем впритык, касаясь своей щекой её волос, и… Опять! Он не заметил, как она сумела двинуть головой и прошептать ему прямо на ушко, посылая мгновенный разряд по всему его телу: - Расскажи мне про звёзды. Я почти ничего не знаю о звёздах… «Звёзды..!» *** Вот он, мальчишкой, бегает у бабушки в деревне, вокруг теплицы. Небо разрывает на части пожар вечернего Солнца. Его гонят домой ужинать, и лишь через часок отпускают прогуляться. Наверху столько звезд, столько! Россыпь - дороже всего на свете! Их и вправду не счесть. Его не могут утащить домой, пока не ответят хоть на один вопрос. «Почему космос чёрный?» «Что за красная звезда?» «Где созвездие Ориона?» Он сидит за книжкой вечером, с неугасимым интересом выискивая названия созвездий и звёзд в них, учит их, и постоянно, постоянно ищет что-то новое. *** - Про звёзды? – наивно спросил он, глядя ей прямо в глаза, которые горели теперь ослепительными искорками, тая что-то, отчего у него самого пуще того вечернего солнца разоралась в груди волнительная надежда. Ему вдруг ясна стала суть её вопроса. Это и не вопрос был, но то, что он хотел услышать… от чего сердце его разогналось до предела… Она положила свою голову ему на грудь, потянувшись забавно, и легонько, даже случайно, зевнув. Затем она, расплываясь в улыбке, сказала: - Да, звезды. Город, наверное, засвечивает некоторые… Световое загрязнение, кажется… Ты рассказывал, – протянула она, ластясь все ближе, хотя её непринуждённый образ с головой выдавал румянец не меньший, чем у него. – Мы, поэтому, и пошли сюда! – звонко рассмеялась она. - Конечно! Посмотри наверх. Видишь ковш Большой Медведицы? - Ага. - А теперь посмотри на… Четыре звёздочки слева. Самые крупные. Видишь самую яркую? – говорил он мечтательным, увлеченным голосом. - Это Арктур, Альфа Волопаса. Ей – семь миллиардов лет, представляешь? Она уже раздулась до красного гиганта и находится на стадии гибели. До неё – где-то… сорок световых лет. Она смотрела в небо, и видела то, что говорил он, его воображение перенялось ей в этот момент… Она была там, воочию смотрела на эти звёзды своими собственными глазами, цифры казались ей не просто сухими знаками, а огромными, тяжёлыми промежутками времени, которые она будто проводила там сама. Вместе с ним. …чуть ниже, тоже звездочка. Это – Эта Волопаса. Ещё раз, Эта Волопаса, не «это-это», – усмехнулся Юноша. – Арабы назвали её Муфрид. Теперь посмотри на Луну. Справа – оранжевая звезда. Знаешь, что это? Она усмехнулась, заглядевшись вдаль. Она не знала ответа, но совсем этого не стыдилась, и даже наоборот – хотела не знать, чтобы он рассказывал. - Это Марс. Поэтому он и отдаёт красным. До него двести миллионов километров, а он даже отсюда кажется красноватым. А если проведёшь от Луны до Марса линию, то на ней будет лежать звезда Регул, или же Альфа Льва, или же «Кор Леонис» - Львиное Сердце… В июне, вообще говоря, ярко. Закат поздний, да и светло уже в час ночи. Созвездия видно не очень хорошо, не самые лучшие», - сказал он невзначай. Просто разбавить долгую речь про небо. Но она тут же его перебила: - А мне они очень нравятся. Именно июньские. Именно сейчас, – уже тише добавила она, замирая на секунду от смущения. Его щеки вспыхнули, а она подвинулась ближе. *** Тихо и тепло. Очень тепло, но не жарко. По полю гулял, резвился, только ветер, и у ветра было отличное настроение. Эта волшебная тишина, стрекочущая кузнечиками, шелестящая, и не тишина вроде – но шёпот, как громкий голос слышно. Чарующий синий свет клали на Землю Луна и звёзды, и своим ксеноновым-жёлтым его незаметно разбавлял город. В нём было, как раз-таки шумно, пыльно и жарко. Город был очень далеко, бесконечно дальше, чем они были друг от друга. И все же, его свет в ту ночь был заметен, и часть его тоже ложилась на их счастливые лица. Туман света витал над многоэтажками, длинными кварталами новостроек-человейников, где спали в эту ночь люди. Свет города был тёплым и близким, почти жёлтым в контрасте с июньскими звёздами – высокими, кристально-голубыми. Почему-то, вдали от города закрадывалось внутрь неописуемое радостное чувство мира, дружбы и юности, которые почти забывались на его улицах. Июнь. Молодой ветер едва ли колыхал молодую листву, проводил рукой по траве, по водной глади речки неподалёку, и по их встрёпанным волосам. Нет, никакой город не мог сюда добраться. Под светом звёзд, на маленьком кусочке скалы, бесконечно дрейфующем в нескончаемом просторе огромного космоса, лежали Он и Она, гуляющие по звёздам, влюбленные друг в друга, в июньские созвездия, в лето, в свет и черноту ночи, влюблённые в жизнь.